Та, хоть и привыкла, что в ее дверь барабанят, когда все остальные люди мирно почивают, вышла на порог сердитая и язвительная и велела Робу успокоиться и запастись терпением.
– Но она уже выпустила воды!
– Вот и хорошо, вот и хорошо, – бормотала повитуха.
Вскоре по темной улице прошествовал целый караван: впереди Роб, освещающий факелом дорогу, за ним Нитка с большим мешком чисто выстиранных тряпок, а за нею два ее мускулистых сына, которые с хрипами и вздохами тащили родильное кресло.
Это кресло Хофни и Шмуэль установили рядом с очагом, почти как трон.
Царственный вид Мэри утратила, как только подступил приступ боли. Роб даже растерялся, услыхав ее первый пронзительный стон.
Ноги у Мэри подрагивали, не переставая, но когда боль скручивала ее, они начинали ужасно трястись и дергаться. После третьего приступа Роб встал у нее за спиной и прижал плечи Мэри к спинке кресла. Мэри оскалилась и зарычала по-волчьи.
Роб не раз ампутировал конечности мужчинам, он привык ко всем заразным болезням, но тут почувствовал, как кровь отливает у него от головы. Повитуха сурово поглядела на него, захватила пальцами складку плоти на его предплечье и хорошенько ущипнула. Резкая боль заставила Роба прийти в себя и избавила от унижения.
– Ступай вон, – велела ему Нитка. – Вон, вон.
И он пошел в садик, постоял там в темноте, прислушиваясь к несущимся из домика звукам.
Взглянул на Мэри – колени у нее были разведены на всю ширину.
– Вот, теперь ты родишь, – мягко командовала Нитка.