Две сто — Северное Чертаново…
— Панафидин строит сейчас какую-то грандиозную установку…
— У Риммочки в субботу день рождения был…
— Пенкосниматель — ваш Панафидин…
— Талантливых людей никто не любит…
— Девчонки из его лаборатории стонут — присесть некогда…
— Панафидин лентяев не держит…
— Он себе «жигуля» красного купил…
— Рожа у него самодовольная…
— Бросьте, девочки, он очень цельный человек…
— …Панафидин…
— …Панафидин…
В стерильно чистом кабинете и намека не было на так называемый творческий беспорядок.
И от всего этого человеческого монолита, свободно расположившегося в удобном кресле за сверкающей крышкой пустого письменного стола, веяло такой железной уверенностью, таким благополучием, такой несокрушимой решимостью сделать весь мир удобным для потребления, что я немного растерялся и сказал как-то неуверенно:
— Вам должны были звонить обо мне.
— Очень приятно. Профессор Панафидин. Прошу садиться.
И я сразу обрел утраченную на мгновение уверенность, потому что из этого сгустка целенаправленной человеческой воли тоненьким голосом пропищала обычная людская слабость — рядовое маленькое тщеславие, ибо в традиционной формуле приветствия и знакомства я уловил горделиво-радостное удовольствие от произнесенного вслух своего титула — символа принадлежности к особому кругу отмеченных божьим даром людей.
Я уселся в кресло, протянул Панафидину криминалистическое заключение и отдельный листок с вычерченной экспертами формулой вещества, извлеченного из пивной пробки.
— Нам нужна ваша консультация по поводу этого вещества. Кем производится, где применяется, для чего предназначено.