Милдред поглумиться хотел, а ты сам, дурень, в петлю полез.
В кои-то веки я была с Хаконом всей душой согласна. Но мне было не до разговоров. Если позволю себе расплакаться, руки опять начнут трястись.
— Вы… никто…
— А ты хотел, чтобы нас всех кнутом отхлестали, так, что ли?
В голосе Хакона звучала показная злоба, но глаза выдавали другое: давний недруг внезапно стал другом. Я взглянула на него с благодарностью.
— Мне моя шкура пока что самому дорога, — отвлекая Энги от волн нахлынувшей боли, бормотал Хакон, в то время как его глаза напряженно следили за моими руками, — а уж от Мирки-то не убыло бы, заработала бы еще.
Тело Энги начала сотрясать мелкая дрожь.
— Держите крепче, — велела я, наклоняясь ниже над очередной рваной раной.
— А вот невесту ты себе выбрал — не дурак, — продолжал Хакон, бросив на меня беглый взгляд. — Правда, рука у нее тяжелая. Ласки не дождешься, а страданий — сколько угодно. Я-то уже на своей шкуре попробовал, теперь твоя очередь.
Энги дернулся и зарычал, но я строго шикнула на него:
— Лежи! Кулаками потом размахивать будешь.
И хоть сердилась я на Хакона, но его глупые речи, вызывая в Энги злость, отвлекали того от жестокой боли."
"— Да и ты сама хороша, — теперь Хакон в открытую смотрел на меня. — Что ж ты не сказала-то? Я б к чужой невесте руки не стал совать.
— Мы только вчера решили, — ответила я, будто и впрямь между мной и Энги случился долгожданный разговор.
Но мне очень хотелось, чтобы он знал о моем решении. А вдруг мои слова хоть немного облегчат ему боль?
— А руки тебе давно бы оторвать надо.
Ирах заботливо утер пот со лба Энги, а затем вытер и собственное лицо.
— Ох, молодежь… натерпишься с вами.
Я уже заканчивала терзать и без того истерзанную плоть Энги, когда в комнату вернулась Мира с двумя дымящимися кружками.
— Из какой поить? Вот эта — из коричневой травы. А эта — из серо-зеленой.
— Сначала коричневую, — велела я и потянулась, разминая затекшую спину. — Так пить он не сможет, давай через соломинку.
— Я… не дитя… малое… — попробовал возмутиться Энги, но Мира уже сунула ему соломинку в губы.
После отвара, притупляющего боль, следовало подождать некоторое время, а уж затем поить дурман-травой. Между тем, я вымыла руки и еще раз осторожно протерла зашитую спину Энги смесью теплой воды с вином. Боль еще не отпустила его, и он закашлялся, дергаясь, как уж на сковородке.
— Вот теперь все. Только мазью намазать осталось, — успокоила я больше себя, чем его.