Давай!
Ни единый мускул не дернулся на ее лице, но сердце уже не просто радуется. Оно ускоряет ход, оно сходит с ума. Татьяна понимает, что так быть не должно, рядом Энтони, но, когда Александр зовет ее, она подходит. Она садится на его колено и складывает вместе слегка дрожащие указательные пальцы. Старается не смотреть ему в лицо, смотрит только на свои пальцы, вокруг которых он сжимает огромный кулак, сжимает легко, и говорит:
– Ну, давай! Освобождайся!
Все ее тело слабеет. Она, конечно, старается высвободиться, но знает: когда Александр играет как отец с Энтони – это одно, но когда он играет с ней как муж – это совсем другое.
– Давай, мамуля! – говорит рядом с ней ничего не понимающий ребенок. – Ты можешь! Я же смог! Выкручивайся!
– Да, Татьяна, – шепчет Александр, крепче сжимая ее пальцы, заглядывая ей в лицо. – Давай высвобождайся!
И она мельком замечает, как проглядывает его улыбающаяся душа.
Но когда он за рулем, он чаще всего молчалив и замкнут.
Ей хочется, чтобы его поглотило что-нибудь другое, чтобы дорога не захватила ее, чтобы его душа не могла отстраняться.
Она убеждала его заехать в Финикс, но Александр уже почти решил ехать прямиком в Калифорнию.
– Я думала, ты хочешь увидеть те девяносто семь акров, которые я купила на деньги твоей матери.
Он пожал плечами, выпил немного воды.
– Чего я хочу, так это почувствовать телом воду. Вот этого я хочу. В Финиксе это есть?
– Нет, насколько я знаю.
– Вот именно. Поэтому мне и не хочется.
Им понадобился день, чтобы доехать от восточной границы Аризоны до Финикса.
– Не уверена. Я бы сказала, пятьдесят на пятьдесят.
Если бы Александр был чуть более настойчив, он легко убедил бы ее ехать дальше, пока они не добрались бы до Тихого океана.