В тот день у нее было несколько минут, и она покрасила их красным лаком.
Тогда он ничего не сказал о ногтях. (Или о сиреневых люпинах, атласе в волосах, о ее губах, бедрах, груди, белоснежных трусиках.) На следующий день спросил:
– Это в Стонингтоне продается такой изумительный лак для ногтей?
– Я не знаю. Этот я привезла с собой.
Он молчал так долго, что Татьяна подумала: он ее не слышал.
– Ну, это должно было понравиться всем инвалидам Нью-Йоркского университета.
Ах, это уже какое-то соучастие… Небольшое… но это начало.
Позже тем вечером, за кухонным столом, она стерла лак ацетоном. Когда он увидел, что лак исчез, сказал:
– Мм… Значит, другие инвалиды не оценили красные ногти?
Она подняла на него взгляд.
– Ты шутишь? – спросила она, и у нее задрожали кончики пальцев.
– Конечно, – ответил он без намека на улыбку.
Татьяна выбросила красный нью-йоркский лак, кокетливые послевоенные нью-йоркские платья с рюшами, нью-йоркские блестящие туфли на высоком каблуке от «Феррагамо». Что-то происходило с Александром, когда он видел ее в нью-йоркской одежде. Она могла бы спросить, в чем дело, а он бы ответил, что ни в чем, и это было бы все, что он сказал бы. Поэтому Татьяна выкинула эти вещи и купила желтое муслиновое платье, и хлопковое платье в цветочек, и белое облегающее платье, и голубое – уже в Мэне.
* * *Она старалась, старалась быть забавной с ним, как прежде.
– Эй, хочешь услышать шутку?
– Конечно расскажи.
Они шли вверх по холму к Стонингтону следом за пыхтящим Энтони.
– Один человек много лет молился о том, чтобы попасть в рай. Однажды он шел по узкой тропе в горах, споткнулся и упал в пропасть. Но каким-то чудом зацепился за чахлый куст и закричал: «Кто-нибудь! Пожалуйста, помогите! Есть там кто-нибудь?» И через несколько минут ему ответил голос: «Я здесь».
Сказать, что Александр не засмеялся над анекдотом, было бы ничего не сказать.