Поскольку Дадли все еще держал ее, они оба отлетели назад; он ударился о стену позади и мешком сполз на пол поверх Татьяны. Она ослепла, ничего не видела; она даже не знала, кричит ли она, или плачет, или умирает. А его рука все еще оставалась на ее горле.
Александр вытащил ее из-под Дадли, убрал его руку, поднял ее. И только тогда она услышала собственный крик. Она замахала руками, колотила Александра, пыталась вырваться. Он молчал, просто прижимал ее к себе; он держал ее у своей груди, пока она в ужасе билась и кричала.
– Тише, тише… Успокойся. – Его ладонь пахла порохом. – Тише, тише… – повторял он. Потом отвел ладонь, открыл ее рот и дохнул в него.
Ее полные ужаса глаза смотрели на него.
– Ты стрелял в меня? – беззвучно спросила она.
Он качал головой, телом, покачивал ее:
– Нет. С тобой все в порядке. Тише…
– На мне… что это? Это моя кровь? Это моя голова?
Александр сжимал ее, а она все дрожала. Они все еще сидели на диване, когда снаружи замигали огни полицейских машин. Шелковая кофта на Татьяне пропиталась кровью, а Александр был все так же обнажен.
Она знала двоих из этих полицейских. Одним из них был Миллер. Но приехали и другие. Явился репортер из «Финикс сан». Его прогнали, но он успел сделать несколько снимков.
Полицейские начали задавать Татьяне вопросы, а Александра увели, чтобы расспросить в спальне.
Он снова сел. Она ухватилась за него:
– Нет… не уходи… пожалуйста…
– Я буду в спальне, Татьяша, просто в нашей спальне.
И она, сидя на диване, покрытая кровью, отвечала на вопросы полицейских, понурившись, а в спальне Александр говорил с полицейскими стоя, высоко подняв голову.
«Почему вы проснулись? – спрашивали ее.