Я их отмою. Если ты их отрежешь, расстроишь только меня.
Татьяна бросила на него злой взгляд. Он сказал:
– А, так в этом дело?
И вернул ей ножницы.
Но она не стала отрезать волосы. Она наклонилась через край ванны, ее вырвало в унитаз.
Он ждал. Обтерся мыльной губкой, потом молча умыл ей лицо и вымыл все тело, придерживая ее одной мокрой рукой.
– Сколько еще раз тебе придется смывать с меня кровь? – спросила Татьяна, слишком слабая, чтобы стоять.
– По моим подсчетам, такое было всего дважды. И оба раза кровь была не твоя.
– На этот раз у меня не сломаны ноги или ребра…
Но такое насилие в ее маленьком доме… Немцы с их танками за рекой Лугой, эскадрильи люфтваффе, сбрасывающие листовки перед началом артиллерийских обстрелов, пунктуально, с девяти до одиннадцати… «Сдайтесь или умрите», – твердили листовки.
Александр ничего не говорил, позже набирая для нее ванну, не говорил, вытирая ее и укладывая в постель, укрывая, принеся ей кофе, придерживая ее голову, пока она пила.
– Почему ты вышел? Что ты услыхал?
– Треск двери. Сначала я схватил пистолет, а уж потом открыл глаза.
– Кольт оказался весьма кстати.
– Мы не повторяем прежнюю жизнь. Просто мы снова и снова не можем скрыть, кто мы такие. Но он просто отребье, такое можно найти везде, даже в Америке. А знаешь, что будет полезно? Мое армейское звание. Рихтер говорил, что никогда нельзя знать заранее, когда оно пригодится. И он оказался прав. – Александр помолчал. – А ты почему проснулась? Почему вышла в кухню?
– Не могла заснуть.
– Почему?
– Я что-то чувствовала… была испугана.
– Почему меня не разбудила?
– Зачем бы?
– Потому что почувствовала что-то. Потому что испугалась.
– Ты и внимания не обращал на мои предчувствия и страхи целых три года, – возразила она. – А теперь вдруг я разбудила бы тебя посреди ночи из-за них?
Он резко встал.
– Пожалуйста, пожалуйста, не уходи, – попросила она. – Я же не всерьез…
Но он все равно вышел.