А теперь Александр – не призрак – стоял на коленях над собственным сыном, такого же возраста, на такой же соломе, так же близкого к смерти, ни на что не надеявшегося, и говорил едва слышно:
– Энтони, это я. С тобой все будет в порядке. Я помогу тебе. Но вставай, потому что мы должны уходить прямо сейчас, если хотим спастись.
Энтони моргнул. Его взгляд был рассеянным, затуманенным. Он был сильно одурманен. Но все же слегка что-то осознавал, потому что произнес:
– Папа?
– Вставай, Энт.
Энтони задрожал всем телом:
– О боже… снова галлюцинации.
– Это не галлюцинация. Вставай.
Александр тоже дрожал. Ноги Энтони были скованы, его уцелевшая рука привязана к кольцу в стене. Александр перерезал веревку, и Энтони, лежа на боку, протянул руку и коснулся его совершенно реального лица. И застонал.
– О боже… нет, папа… Нет. Ты не понимаешь. Тебе надо поскорее убираться отсюда.
– Я понимаю, и мы уйдем вместе.
Александр пытался снять железные цепи с его ног.
– Я не могу двигаться, – сказал Энтони. – Ты же видишь, что они сделали со мной.
Что бы сказала сейчас Таня?
– Энтони, Энтони… – шептал Александр, прижимаясь лицом к голове сына, поднимая его с соломы, усаживая. – Ты ведь слышишь меня, сынок? Ты моя жизнь, ты – жизнь твоей матери. Ты всегда будешь для меня трехлетним малышом, играющим во дворе, обрезающим волосы, чтобы походить на меня, и ходившим, как я, и говорившим, как я, и сидевшим на моих коленях, и приносившим мне божьих коровок, дарящим мне радость и заставлявшим меня жить.
Энтони не шевелился.
Он смотрел на отца, его измученные глаза наполняли непонимание, растерянность, боль, а потом он отвернулся.
– Моя мать не сможет увидеть меня таким, – прошептал он.
– Твоя мать, – возразил Александр, – видела меня таким же в Заксенхаузене. Твоя мать заворачивала тело своей сестры в простыню и хоронила ее, выкопав голыми руками яму в снегу и льду. С твоей матерью все будет в порядке, обещаю. А теперь вставай.