Он был ничто, ничего не осталось, кроме боли и ужаса, он должен был скрыться, спрятаться, только не здесь, в руинах разрушенного дома, где надрывался от плача испуганный ребёнок, а далеко, очень далеко отсюда…
— Нет, — простонал он.
Змея шуршала по грязному, замусоренному полу, и он убил мальчишку, и всё же он сам был этим мальчишкой…
— Нет…
А теперь он стоит у разбитого окна в доме старой Батильды, захваченный воспоминаниями о своей великой потере, и у ног его скользит по битому стеклу и фарфору огромная змея… Он смотрит вниз и видит… нечто невероятное…
— Нет…
— Гарри, всё хорошо, всё в порядке!
Он наклоняется и поднимает разбитую фотографию.
— Нет… Я уронил её… Уронил…
— Гарри, всё хорошо. Очнись, Гарри!
Это он — Гарри. Гарри, не Волан-де-Морт. А то, что здесь шуршит, — не змея.
Он открыл глаза.
— Гарри, — прошептала Гермиона. — Ты как… нормально?
— Да, — соврал он.
Он был в палатке, лежал на нижней койке под грудой одеял.
— Мы удрали.
— Да, — сказала Гермиона. — Пришлось задействовать заклинание Левитации, чтобы уложить тебя на койку, я никак не могла тебя втащить. Ты был… Ну, в общем, ты был немного не того…
Под её карими глазами залегли фиолетовые тени. В руке у Гермионы Гарри заметил губку — она обтирала ему лицо.
— Плохо тебе было, — заключила она.
— Давно мы оттуда смотались?
— Несколько часов прошло. Уже почти утро.
— А я, значит, был… без сознания, что ли?
— Да не то чтобы, — замялась Гермиона. — Ты кричал, и стонал, и… и вообще, — закончила она таким тоном, что Гарри стало совсем не по себе.
Что он тут вытворял? Выкрикивал заклятия, как Волан-де-Морт? Плакал, как младенец?
— Я еле сняла с тебя крестраж, — сказала Гермиона, явно стремясь переменить тему. — Он прямо-таки прилип к твоей груди.
"Гарри стащил промокшую от пота футболку, бросил её на пол и осмотрел себя. Чуть повыше сердца виднелся багровый овальный ожог от медальона. На запястье он разглядел подживающие ранки от змеиных зубов.
— А куда ты положила крестраж?
— К себе в сумку. Пусть он лучше пока там полежит.