Через минуту лейтенант принес стакан крепкого чая с сахаром, поставил перед гостем и бесшумно удалился.
— …Сам придумал или кто подсказал? — задал один-единственный вопрос Чусов, когда Давид закончил свой монолог.
— Сам, — усмехнулся Гоцман. — Своим умом дошел… Ну так шо?
Чусов поерзал, удобно устраиваясь в кресле. Пристально вгляделся в уставшее, изможденное лицо Гоцмана.
— А ты понимаешь, чем это может грозить? Что произойдет в том случае, если…
— А то, — усмехнулся Давид.
— М-да… И ночной отстрел, значит, прекратить?
— Да.
— Ишь ты… «Немедленно»… Ты, Давид Маркович…
Чусов, не договорив, откинулся на спинку кресла, в задумчивости хрустнул пальцами. Гоцман ждал, позванивая ложечкой в стакане.
— Ладно, я доложу маршалу… А может, ты сам? Или вместе?..
— Тебе доверия больше.
— Хорошо, — кивнул Чусов, — я все понял. Иди. Спасибо…
Давид пошел к двери, когда полковник внезапно окликнул его:— Подожди… Ты… вот что я хотел сказать. Не сердись на всякое такое… когда мы друг с другом цапались.
Гоцман помедлил, взявшись за дверную ручку."
"— Та я же все понимаю. Главное, шо камень в кармане все ж таки есть… И там не просто камень, а такой булыжник, шо вся Одесса может дрогнуть. И не только Одесса.
— Ничего, — уверенно произнес полковник. — Теперь главное — Жуков.
Дождавшись, когда за Гоцманом закроется дверь кабинета, Чусов снял телефонную трубку:
— Начальника оперативной группы ко мне.
Глава двенадцатая
На этот раз Кречетов шел к оперному театру медленным, тяжелым шагом. Не покупал цветов, не чистил сапог, не шутил, не смеялся. Даже не насвистывал. Лицо майора было угнетенным, под глазами набрякли мешки.
«Как все-таки освещение меняет здание, — думал он, глядя на вырастающий впереди театр. — Солнце, день — и прекрасное венское барокко, бог знает как перенесенное сюда, в эти края… А сумерки, тьма — и без подсветки опера умирает.