Хорошо еще, что ордена, фотографии и документы додумался перенести на работу… А вот довоенный костюм, безнадежно испорченный Эммиком накануне вечером, сгорел дотла. Ну что же, наверное, это знак. Предзнаменование перемен, что ли… Может, Марк бы рассказал, в чем тут дело, раз он такой стал чувствительный… Что же такое с Марком?..
Хрустя осколками стекла, он постоял посреди комнаты, сунув руки в карманы. На секунду нашло странное отупение. Нет, нельзя думать обо всем сразу… Где жить, Марк, Нора, Академик, Омельянчук, Чусов, Жуков, сегодняшняя ночная граната, вчерашний разговор на пьяную голову с Виталием… Нужно что-то одно.
Ага, вспомнил он с усмешкой, молоко. Арсенин говорил за молоко. Значит, Привоз… А тут, в этой закопченной коробке, делать нечего, Разве что вспоминать. А вспоминать — это значит отдавать нынешнее на съедение прошлому. Такую роскошь он себе позволить не может…
Молоко на Привозе, конечно, было. Продававший его с телеги селянин заставил Давида болезненно скривиться, во-первых, напомнив ему Рому, а во-вторых, попытавшись в нагрузку к молоку всучить литр домашнего красного вина.
Кабинет, на счастье, был пуст. Гоцман открыл балкон, впуская в комнату жаркий, будто из бани, воздух, достал из сейфа стакан, отмыл его от присохших чаинок.
— Молоко любишь?
— Пей, пей, — рассмеялся майор, — доктор прописал, так не увиливай! После лучшего румынского вина — самое полезное дело!
— Ну шо тебе, трудно? — жалобно поинтересовался Давид.
Кречетов, пошарив в карманах, вынул ключи:— Арсенин прав, выглядишь ты неважно… Вот тебе ключи, иди ко мне, ляг и выспись…
— У меня дел по гланды, — ворчливо отозвался Гоцман.
— А я говорю, выспись, — настойчиво повторил Кречетов.