Я села, уставилась на то, что оказалось у меня перед глазами, и поняла, что на всю жизнь запомню этот мешок с рисом: и то, как он привалился к стене возле стола, и коричневые переплетающиеся джутовые волокна, из которых он был сделан, и слова «Adada длиннозерный». Мне и в голову не приходило, что папа умрет, что он вообще может умереть. Он был не таким, как Адэ Кокер, как все остальные люди, которых убили. Он казался мне бессмертным.
Мы с Джаджа сидели в гостиной и смотрели туда, где раньше стояла этажерка с фигурками балерин.
— Иди, ппе, побудь с Джаджа, — шелк папиной пижамы заглушал ее голос.
За окном проливной дождь хлестал по закрытым ставням в каком-то яростном ритме. Еще миг, и он сорвет с веток кешью и манго, которые упадут и начнут разлагаться на влажной почве, источая кисло-сладкий запах гниения.
Ворота во двор были заперты. Мама велела Адаму не пускать людей, которые хотели устроить mgbalu[146], чтобы выразить свои соболезнования. Не пустили даже родню, которая приехала из Аббы. Адаму возразил, что это неслыханно, что нельзя отвергать людей, несущих сочувствие. Но мама сурово сказала ему, что мы хотим оплакать наше горе в узком кругу, а родня может пойти в церковь и заказать заупокойную службу. Я никогда не слышала, чтобы мама так разговаривала с Адаму.
— Госпожа, вам нужно выпить Boumvita, — сказала Сиси, войдя в гостиную. Она несла в руках поднос с чашками, из которых папа пил чай. Я почувствовала запах тимьяна и карри, которые были непременными спутниками Сиси. Даже после ванны она пахла именно так.
Она принялась было оплакивать отца, но ее громкие всхлипывания утихли, натолкнувшись на наше потрясенное молчание.
После того как она ушла, я повернулась к Джаджа и попыталась заговорить с ним взглядом, но глаза брата были пусты, как окна с запертыми ставнями.
— Не хочешь немного Boumvita? — наконец спросила я.
Он покачал головой:
— Только не из этих чашек.
Он немного пошевелился на своем месте и добавил:
— Мне надо было заботиться о маме. Обиора держит семью тети Ифеомы на своих плечах, а я старше его. Я должен оберегать маму.
— Господь все усмотрит, — сказала я.