Не одного тевтона я отправил на этой войне на тот свет. Так что счет по-любому в мою пользу. И, как ни странно, эта незатейливая мысль меня успокоила. Прогнала страхи и нарождающуюся панику. Толкала вовремя менять позиции, выцеливать врагов и снова нажимать на спусковой крючок.
Потом Власов отдал приказ на передислокацию КП. Все бы хорошо — удерживаться здесь было невозможно. Вот только при передислокации побросали и уничтожили средства связи, что нанесло страшный удар по управляемости армией.
Немцы замыкали кольцо окружения жестко, так что все попытки прорубить путь со стороны фронта оканчивались неудачей.
А я вдруг с ясностью осознал — армии конец. И конец мне. Особисты в плен не сдаются.
Спас меня приказ штаба фронта: «Москвича вывезти из зоны боевых действий». Майор Шашков, получив его, просто выкинул меня оттуда.
— Этот выведет. Капитан Симаков — самый толковый. Ему еще жить и бить врага. А мы… Эх, не поминай лихом. И если что, скажи, что я делал все, что мог.
Действительно, Симаков пробивался грамотно. Но наши силы таяли под немецким обстрелом. Опять рядом прошла взрывная волна, оставив звон в моих ушах и потерю координации. Какая это по счету контузия? Но я пришел в себя. И механически передвигал ноги…
Потом, уже в Особом отделе фронта, мы могли только констатировать катастрофу.
Заградотряды фронта собирали в кучи прорывавшихся через немецкое кольцо красноармейцев. За 22–23 июня их вышло около четырнадцати тысяч — истощенные, более половины раненые.
Я вместе с фронтовыми особистами допрашивал командиров, пытаясь увидеть картину во всех деталях.
Оказывается, сам Власов эвакуироваться на самолете из окружения гордо отказался — мол, не покинет свою армию. Только вот армии у него уже не было. Опять это позерство!
А 24 июня он принял решение вывести штаб армии и тыловые учреждения походным порядком из окружения.