Ему доставалось мало - другие его оттирали, и первая баба Маня - бойкая старушенция в лиловом платочке и галошах на босу ногу. Сталина Валера боялся до умопомрачения, и, брызгая слюной, рассказывал другим побирушкам страшным шепотом: ""Он тену, свою тену убий! Ага! Убий! Вот уука и утохла!"". Ему верили - и не верили. Но рука и правда была какая-то покалеченная - не зря же он ее прятал за обшлагом френча. Иосиф подошел, поздоровался.
- О, Владимир Ильич! Хорош!
- Ну ладно, ладно. Сам знаю.
Ильич тоже побаивался Генералиссимуса.
- Смотри, конкурент идет!
- Где?
- Да вон!
От памятника Жукову к ним приближался карикатурный Брежнев - маленький, бровастый, квадратный, в белом кителе со множеством звезд и орденов. Он все пытался подружиться с троицей, но вожди и царь относились к нему с прохладцей, как к выскочке, затесавшемуся в их аристократические ряды.
Сам Ильич, если рассматривать его без знаменитой кепки, был не слишком похож, но работал над собой, изучал жесты, научился грассировать и так точно произносил: ""Пр`вильной до`огой идете, това`ищи!"", что сам Станиславский сказал бы ему: ""Верю""! Фингал, конечно, подгадил.
Бровастый подполз поближе, и заискивающе улыбаясь, произнес:
- Доброго вам утречка, товарищи!
- Тамбовский волк тэбе товарыш.
- И все-то вы, Иосиф Виссарионович, шутите!
- Что вам, милостивый государь, собственно, надо?
- Николай Александрович, отец родной! Ильичу мое почтение!
- Отвалите, батенька!
- Послушайте, что хотел рассказать-то! Вы не слышали? Говорят тут в народе - чудо!
- Какое еще чудо?
- Да является!
- Кто является?
- Брежнев придвинулся ближе и зашептал, оглядываясь:
- Является, говорю я вам!
- Да кто?!
Он зашептал еще тише, и троице пришлось напрячь слух и склонить головы к низкорослому генсеку.
- Да ладно!
- Будет врать-то!
- Что это вы, в самом деле, Леонид Ильич, всякую чушь повторяете.
- Да ей Богу! Да вот...