Я старался не отвечать, но потом все-таки врезал ему и сбил очки. Глупо получилось. Мы были совсем близко от дома, старались не шуметь. Шипели друг на друга, ползая в пыли в поисках очков. Он без них ничего не видит, и я решил проводить его до поворота на Нессингфорд-роуд. Он решил, что я выпроваживаю его из своего парка, но ему и так досталось, обижаться еще и на это не стоило. Когда мы стали прощаться, он заставил себя снова держаться приличествующих, по его разумению, манер. Он даже пытался пожать мне руку! Я не знал — то ли рассмеяться, то ли еще разок его стукнуть.
Впервые заговорила Элеонора Макси:
— Жаль, что ты нам раньше об этом не рассказал. Бедному парню не пришлось бы так страдать.
Казалось, они забыли о присутствии Дэлглиша, но вот вступил в разговор он:
— У Макси были основания молчать. Он понимал: для всех вас важно, чтобы полиция убедилась, что лестницу к окну Салли принести ничего не стоит. Он знал, когда приблизительно наступила смерть, и не боялся, что полиция выяснит, что лестницу до двадцати минут первого не отнесли к конюшне.
— Значит, это не Пуллен? — спросила Кэтрин.
— Ну как он мог! — грубо обрезал ее Стивен. — Конечно же, не он; он в это время со мной беседовал, а после того, как мы расстались, он и до своей калитки-то неведомо как добрался — ничего не видел.