Оказалось, в университете только самый глупый и недалекий человек не знал, что любит проректор немножко воспользоваться своим служебным положением.
И некоторые студентки занимали бюджетные места незаслуженно. Вернее, заслуженно, конечно, с их точки зрения и с точки зрения Березинского.
Но, несмотря на то, что о делишках проректора знали все, за руку его никто не поймал. А, может, и не ловили. Смысла не было.
Как всегда бывает в интеллигентной среде, шушукались по углам и очень осуждали. Но в лицо улыбались.
Мне было, откровенно говоря, наплевать.
Вот вроде и не делаю ничего такого, как умудряюсь? Буквально на ровном месте…
Но, несмотря на общее непротивление, просто так проставлять зачеты по своему предмету я не собиралась. Здесь инстинкт самосохранения срабатывал, как ни странно.
Проверка могла нагрянуть в любой момент, когда кому-то, сидящему высоко, захочется почесать левую пятку. Нашими головами.
И, если выяснят, что оценки рисовались просто так, зачеты проставлялись по устному требованию руководства, то крайним останется именно преподаватель.
Проректор знал мой такой настрой, потому что одну девочку-первокурсницу, которую на своих занятиях я в глаза не видела ни разу с начала сентября, я уже отправила за письменным допуском к нему.
Проректор тогда не поленился спуститься лично ко мне и прямо во время пары вызвать в коридор, чтоб настоять на том, чтоб я допустила студентку до занятий по его личной устной просьбе.
А я, мило улыбаясь, открыла дверь в кабинет, специально, чтобы наш разговор был слышен из коридора всем сидящим в аудитории студентам, и громко заявила, что не имею права, согласно последнему приказу ректора, допускать студентов, без уважительной причины пропустивших более трех занятий, на урок. И смогу это сделать только после письменного распоряжения. Его. Или ректора.