– О, ну, ладно… Прости, просто это выглядит так странно… Ну, и что мы теперь, мирись-мирись-мирись и больше не дерись?
– А вот этого не обещаю."
"– А если будешь драться, то я буду кусаться.
– А я тебе зуб выбью. Хотя, как пойдёт.
Макс затыкается и пытается чистить картошку. Я замечаю, что он отколупывает кусочек и пытается жевать. Морщится.
– Ты есть хочешь? – соображаю я.
– Ну, вообще-то, да, я сегодня целый день толком ничего не ел.
– Ща погодь, всё будет, – я встаю и иду в соседнее помещение.
– Мась, подгони нам тушёнки пару банок и хлеба!
– Хуя ли у тебя аппетит, Стасик!
– Хуя ли тебе не хватает! Сколько этой тушенки мимо нашей жратвы идёт? Давай-давай, и я не знаю, чайку налей, что ли… Печенье там есть, что-нибудь такое?
– Ты ж печенье не ешь? – удивляется Мася. Ей лет тридцать, и, как я доподлинно знаю, кроме водилы на грузовике с продуктами, она даёт кое-кому из старшеклассников и физруку.
– Не мне, Максу.
– Пидору этому?
– Язык прикуси. Тащи жратву. Я на днях зайду, пообщаемся, мне там надо кой-чего будет, ты имей в виду.
– Да ты бы и так заходил, Стасик…
Тфу, шлюха!
Тушёнка и чай появляются через минуту. Макс ест, а я смотрю. Смотрю, как он ест и жмурится, и радуюсь.
– Никогда не думал… мммм… что простая тушёнка… мммм… такая вкуснятина! Фуа-гра – отстой!
– А ты ел фуа–гра?
– Ага…
Я смотрю на него и думаю, что Макс жил до приезда в интернат какой-то совершенно особой, неведомой мне жизнью.
Ну и что? Сейчас он здесь. Здесь, в моём мире. Чем мне всегда нравился наш интернат – это закрытая система. Её можно подгрести под себя, переломить. И люди никуда не убегут, тут все рядом, всех можно достать. Так, значит, до середины декабря? Немного, но мне хватит.