- Ждёшь?
- А ты думал, хуле я там торчу? Я рано встаю, у меня ещё разминка, а ты дрыхнешь до последнего. Короче, понял?
- Да понял… Блин, опять в комнате холод арктический просто!
Я постоял перед его окном с задёрнутой занавеской. Стоял и стоял, не мог уйти. Уже Макс свет погасил, а я стоял. И вдруг свет загорелся, занавеска отдёрнулась. Он стоял в одних трусах, я чуть не наебнулся вниз. Мы тупо смотрели друг на друга, а потом он совсем отдёрнул занавеску и начал одеваться. А я смотрел, фонарь светил желтым, Макс улыбался.
Наконец он оделся совсем, подошел к стеклу и подышал на него. И сердечко нарисовал. Я чуть не ёбнулся снова. И стрелку. Только почему то не нормальную, а с двух сторон остриём.
А потом задёрнул занавеску. И я расслышал, как у него кровать заскрипела, как будто он на кровать с размаху прыгнул.
Ну и я пошел к себе, конечно.
Хорошо, что Вовчик этого не видел, я его сразу спать отправил.
Игорь уже дрых.
- А я думал, ты с Максом остался – сказал он, впуская меня.
- С чего бы вдруг? Ещё не хватало! Тебе тоже по башке настучать? По моему, кое-кто забыл, что это он с Максом лизался! Что за такое бывает, помнишь?"
"- Ага – Игорь поёжился.
Мыла надо съесть кусок. И если обычного, то ещё ладно, а иногда и хозяйственное жрать заставляют, да непременно новое. Ну, конечно, после такого, блюёшь и дрищешь дальше, чем видишь. Игорь мне спасибо должен сказать, но и мы же не малолетки какие. Да и Макс…
Макс. Опять он за своё.
Когда моя мать пришла забирать из детдома, я очень удивился.
Как-то я и забыл, что у меня мать есть. Другие, у кого родаки были известны, очень по этому поводу выёбывались, даже если там предки – алкашня, нарики, бомжи. Всё попиздеть любили, что их домой заберут. Некоторые сбегали. Ага, прикольно. Возвращались – вместо одежды – тряпки обоссаные. Спрашивали, куда одежда делась, отвечали «Мама взяла, продала, чтоб праздник устроить», пропить то есть. Вшей на себе приносили, блох. Мне нравилось, что одежда чистая, я бы в жизни такое не напялил.
Ну, я и жил, не думал о матери. Свои у меня были дела, пацанские, лет на пять. А тут нате, распишитесь «Стас, это твоя мама». «Ну нихуя ж себе!» вот что я тогда сказал . Как-то странно было – пришла какая-то тётка, забирает меня. Какая мама? Что это значит? Как это дома жить? Я смотрел на эту тётку и не понимал.
«Ну, вы хоть поцелуйте его, что ли» – сказал кто-то. «Да мне на него смотреть противно, не то, что целовать. Пусть рад будет, урод, что дома жить будет».
