Как один раз построил на помойке с друзьями офигенную крепость-штаб, а когда один урод со своими друзьями её разломал, отомстил ему, скинув на балкон литровую банку заплесневелого варенья, а дело было летом. Рассказал, что люблю ложиться в холодную постель, особенно, если бельё совсем свежее. О том, что вечно обгораю на солнце. О том, что мечтаю научиться делать взрывчатку и взорвать машину директора.
Я знаю, что он любит целоваться и целовать. И я тоже, как выясняется. Я целовал его всего, за все те дни, когда тупил и смотрел на него издали, но перед смертью не надышишься, впрок не нацелуешься.
Три, два…
Я забил на тренировки. Я на всё забил, у меня домашки несданной целая куча. Я нихрена не записываю на уроках. На уроках я держу Макса за руку под партой. Держу, грею его руки, которые после болезни постоянно холодные. И слышу его шёпот: «Ну-ка, легче, ты мне сейчас все пальцы переломаешь!»
Когда он шепчет мне в ухо, у меня такие мурашки, как будто наждаком по коже.
Я торчу у него всю ночь.
– Ну, чё, Макс, уезжаешь?
– Да.
– Ну, пиздуй, без тебя тут воздух чище будет!
Ага, будет.
– Макс, а проставиться перед отъездом?
– С чего бы?
– Да ладно тебе, чё ты? Мы тут к тебе по-хорошему…
– Вы ко мне по-хорошему?
– Да ты, блядь, не знаешь, как оно по-плохому! Вон, у Сатаны спроси, как по-плохому… Он умеет…
Я умею.
– Ну и как же ты умеешь по-плохому?
– Тебе лучше не знать.
– Зато я знаю, как ты умеешь по-хорошему… Будешь мне звонить?
– Нет.
– А писать?
– Нет.
– Ну, хочешь, я буду тебе писать? Хочешь? Каждые три… Два дня?
– Нет, – у нас тут полно тех, кто писем ждёт из дома. Сидят, такие, каждый раз, как почту привозят, глядят с надеждой… Тьфу, смотреть противно.