Я ушёл под утро, даже не по карнизу. Всё равно все спят. И Макс тоже спал, когда я ушёл. Еле оторвался от него, спящего, такого красивого и тёплого.
Сегодня последний день. Попробуйте проглотить что-то типа репейника. Попробуйте схватить стекловату. Наступите со всего размаху в конце ноября в яму с жидкой канализационной грязью. Вот так это – последний день. Никогда не чувствовал себя так погано, никогда так не тянуло внизу живота и не сохло противно во рту.
Последний день.
Сегодня суббота. Четыре урока, с которых я свалил.
– Так, блин, ну, куда мне это? А это? Почему не влезает?
– Ну, кто так складывает? Ты же по жизни куда-то ездишь, как ты чемодан собираешь?
– Ааа… – он махнул рукой, – раньше отец собирал, теперь, обычно, Спирит. Что-то куда-то уложить для меня, по жизни, проблема, ты бы мой шкаф видел, оттуда постоянно всё вываливается.
– Это потому, что ты лошандрик. Чё ты их в трубку скатал, берешь вот так, складываешь, раз- раз, и вот, в два раза меньше места занимают…
– А это куда? Мне же потом ещё отец привозил вещи…
– Сложи их стопкой, а я сейчас найду тебе сумку какую-нибудь старую в кладовке…
Только утро. Ещё полно времени. Ещё полно.
И я захожу в комнату, где он с рассеянным видом сидит среди раскиданной одежды, листая какую-то книгу.
– Я музыку включу, ты не против?
– Да включай, что…
Музыка играет тихо, что-то нерусское, Макс подпевает. На нём джинсы – не те, в которых он был на дискотеке, а обычные, чёрные. И вчерашний тёмно-красный свитер.
– Не надо так смотреть… Я знаю, ты меня ненавидишь.
– Если бы я тебя ненавидел, я бы тут с тобой не сидел.
– Я бы ненавидел, если бы ты вот так уезжал… В смысле, я имею в виду, я – на твоём месте, а ты – на моём, а не… Ну, короче… Понимаешь?
Понимаю. Я пытаюсь злиться, глядя на него, думаю: «Ах ты, сука, уезжаешь, чёртов мажор, ёбаный пидор, ну и езжай, и никому ты тут нахуй не нужен, не ты первый, не ты последний.» Но почему-то не получается. Макс сидит на полу, кривой стопкой складывая свои футболки, а мне хочется взять их и уткнуться в них лицом.