– А мы же все как-то Макса терпели!
– Ты, блядь, ещё раз Макса помянешь – я тебе, нахуй, фингал поставлю!
– Комнин, Менштейн, мне вас рассадить? Если так, прямо, надо поговорить, выйдите и поговорите, а то я себя не слышу!"
"– Да не, мы тихо, – выходить на уроке в мои планы не входило, поэтому я замолчал, лишь периодически в воспитательных целях пиная Игоря под партой. Парта была низкая, пинать было неудобно, и я перешёл на тыканье карандашом. Карандаши у меня всегда остро заточены, и не точилкой, а ножиком, люблю это дело.
А на перемене началось веселье. Конечно, шмотьё этой Ани (у неё фамилия была Муравьёва, вот уж чья бы корова мычала насчёт тупых фамилий) никто тырить не стал, я насчёт этого указал особо. Его просто порезали портновскими ножницами из девчачьего кабинета трудов на серпантин и раскидали. Только немного нижнего белья оставили, просто покидали в грязь у входа, как полагается. Вопли были, визги, ну и, конечно, обвинения в мой адрес. Ну и что? Я к её комнате и близко не подходил.
Вот была веселуха – все эти злобные рожи новичков, это чувство, когда до тебя доходит – тебя просто скинули в яму, у которой гладкие цементные стены, такой «зидан», и ори – не ори, кидайся на стены – бесполезно. Всем похуй.
Так мы тут и живём.
– Эй, ты! Как там тебя, Колян? – окликнул я пацана-Муравьёва.
– Николай.
Тоже мне, блять!
– Ладно, Колян, смотри и слушай сюда. Ты, кажется, вчера малость не въехал. Я всё, что сказал, я это очень серьёзно сказал.
Глаза у него были какие-то непонятные – не серые, не голубые – вообще никакие, и смотреть на меня он, конечно, не стал.
– Ты бы себя со стороны слышал, – забормотал он, глядя вбок и в пол. – Рассуждаешь, как…
– Ты что, не въехал? Я тебе серьёзно говорю. И ещё – твоя сестра, смотрю, любительница повыёбываться. Так вот, запомни сам и передай ей – получать за это будете оба, – я шагнул к нему и, прежде чем он глазом моргнул, ткнул ему двумя пальцами в солнечное сплетение.