– Доктор, что с ребенком? – крикнула она.
– Мальчик, три двести, сорок девять сантиметров, восемь по шкале Апгар, – отрапортовал врач весело, – мы на всякий случай понаблюдаем вас в реанимации до утра, а потом переведем в палату, и вам принесут его кормить.
– А ничего, что он родился раньше срока?
– Скороспелая хороша только картошка, – засмеялся врач, – но у вас вполне себе жизнеспособный, здоровенький, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, малыш.
Он показал какие.
– Спасибо вам, доктор.
– А вы ведь та самая судья, которая оправдала нашу Ульяну Алексеевну? – тихо спросил врач, наклоняясь к ней. – Спасибо вам!
Ирина помрачнела. В такую счастливую минуту ей не хотелось вспоминать о том процессе.
– Она – моя наставница, и мне ни за что не удалось бы вас протащить без кесарева, если бы не ее наука. Так что считайте, что она вам тоже помогла.
– Спасибо.
– В общем, поправляйтесь, а мы позаботимся о вас и о малыше.
Утром Ирина чувствовала себя совсем здоровой. Как только перевели в общую палату, она встала, умылась, познакомилась с соседками и стала ждать своего сына на кормление. Так хотелось поскорее его увидеть!
– Смотрите, снег! – воскликнула соседка, и Ирина подошла к окошку.
В тяжелом и сером, как старое серебро, воздухе, кружились большие снежинки, укрывали мир ажурным белым покрывалом, и он становился светлым и нарядным.
Еще виднелась пожухлая трава, и асфальт, и пласт вывороченной черной земли, но было уже ясно, что совсем скоро они исчезнут до самой весны. В углу больничного садика полосатая кошка осторожно трогала лапой побелевшую землю, а потом деловито умывалась, стирая с головы снежинки.
И Ирина вдруг до странности ясно поняла, что возмездие и справедливость важны, но они мало что меняют.
Поток жизни течет своим чередом, бьется о вечность волнами поколений, и самое важное перед тем, как уйдешь, – это открыть дверь входящим и пригласить их войти.
И позволить им свободно плыть в этом потоке, и тогда, может быть, мир станет чуть более дружелюбным местом для тех, кто придет вслед за тобой."