До этого мгновения у него не возникало желания признаться, что всю эту ерунду с вальсом он придумал лишь для того, чтобы прикоснуться к ней.
Ла Вей не знал, почему. Да это и не имело значения. Теперь значение имеет лишь то, что он держит ее за руку, что у него есть причина положить другую руку ей на талию. И тогда она окажется так близко к нему, что он сможет ощутить тепло ее тела.
Принц опустил руку на ее тонкую талию. Он не мог видеть выражение ее глаз, но заметил, что щеки ее порозовели.
Рука Элайзы вспорхнула на его плечо с такой легкостью, будто это была певчая птичка.
– Итак, начнем? – спросил он.
Она просто кивнула в ответ.
Ла Вей повел ее в вальсе.
– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз…
– Два, – подсказала Элайза.
Но он забыл о счете, потому что между ними пело само молчание. Тихий-тихий звук их дыхания и едва уловимый шорох ног по ковру вполне заменяли им музыку. Краска на ее щеках.
«Ты сошла с ума, ты сошла с ума, ты сошла с ума», – неслось в голове Элайзы в ритме вальса.
Однако она не могла противостоять желанию прикоснуться к нему, понимая, что и он тоже хочет просто касаться ее. Как может она отказать ему в этом? Что плохого может произойти за это короткое мгновение? Именно так думает несчастный, когда протягивает руку к кальяну, полному опиума.
Рука ла Вея под плотно сидящим рукавом сюртука была пугающе твердой – такая рука может держать целые миры. Голова Элайзы была в каких-то дюймах от его пышного галстука и подбородка, который Элайза могла бы нарисовать с закрытыми глазами, если бы ее попросили, а его горячий – слишком горячий – взор был устремлен на нее. Рука Филиппа на ее талии была очень теплой и очень мужской.
Элайза никогда в жизни так остро не чувствовала себя женщиной. И если бы у нее появилась возможность выбрать себе смерть, – а если ее сердце будет биться чуточку быстрее, чем сейчас, умереть она может в любое мгновение, – то более подходящего момента ей не сыскать.
А через миг принц исчез – Элайза поняла, что закрыла глаза. Как будто все это и впрямь происходило во сне.