Вот какой она была сегодня:
Жил да был когда-то лев, и у него болела лапа, о!И если ты подходил близко к нему, он ворчал и рычал, о!Но догадайся, кто пришел, чтобы вынуть колючку?Самый смелый и добрый человек, когда-либо на свете живший.О-о-о, Андрокл! Он помог бедняге льву – вот ведь смельчак,И теперь они лучшие друзья.А в конце концов уже левСпас Андрокла.Не лучшая из ее песен. Да и рифма кое-где хромает – смельчак, друзья. Но веки Джека уже опустились. Его удивительно роскошные длинные ресницы подрагивали, а легкая улыбка постепенно угасала.
Господи, как было бы хорошо засыпать так же, как засыпают дети! Мгновенно и так крепко.
– Спокойной ночи, мамочка! Я люблю тебя, мамочка! – Джек, уже пребывающий в полусне, чуть шевельнулся.
– Спокойной ночи, сынок! Я люблю тебя, Джек!
Дождавшись, пока дыхание сына станет ровным, Элайза поцеловала бархатную кожу его лба.
Она села, прислонившись к стене, ссутулилась так, как никогда не позволяла себе сутулиться на людях, и устало провела по лицу руками.
В маленьком зеркале, висевшем на стене, было видно отражение ее кровати и смятых одеял.
Элайза научилась получать удовольствие там, где только могла, и потому позволила себе поддаться слабости и представить на своей кровати лорда ла Вея: белые простыни соскользнули с его тела, еще теплого ото сна, на подбородке чуть золотится щетина.
Никогда даже самое смелое ее воображение не рисовало ей картину такого… непроизвольного великолепия.
Она сначала робко, а потом с возрастающей уверенностью, одним пальцем медленно провела вдоль его воображаемого тела, каким она видела его в зеркальном отражении: покатый изгиб широкого плеча, грудь, инкрустированная твердыми буграми мускулов.
Наверняка Эдвард был под одеждой совсем не таким.
Она видела розовый шрам на коже лорда ла Вея. Ей стало интересно, сколько еще шрамов на его прекрасном теле и насколько они глубокие. При мысли об этом у нее подвело желудок.
Элайза глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.