Любовные утехи русских цариц

Желать тебя, как молодую девственницу, для коих целей французские короли и вельможи специально взращивали так называемых «крыс» — молоденьких девушек для блуда и разврата, хотя ты стала самкой-репродукторшей и твой детородный орган уже далек от обольстительных «прелестей Венеры» — это ли не уникальное чувство?

Александр Дюма-сын делил женщин на три категории: женщины храма, очага и улицы. Первые — непорочные девы, вторые — матери, третьи — девки. Примерно такие же функции женщины определил Лев Толстой в своей знаменитой «Крейцеровой сонате».

Спартанские философы еще больше сузили роль женщины, до двух целей: деторождения и любовных утех. Логично, не правда ли? Ведь трудно требовать от женщины, вечно ходящей со вздутым животом, чарующего обольщения любовницы.

И нам приходится только удивляться снисходительности французского короля Людовика XIV к «животам» своих любовниц. Его любовницы, почти всегда ходившие беременными, не только не утрачивали для него прелестей прежнего очарования, но, наоборот, приобретали его особую признательность и нежность.

Почти всегда король присутствовал при родах своих любовниц. Нам трудно представить при ослепительном дворе Версаля «светскую львицу» с вечно вздутым животом. Но именно так и было. И обожание короля по отношению к своим фавориткам от этого не уменьшалось. Что ни говорите, а довольно редкая это черта у простых смертных, а у королей подавно. Но, по-видимому, и здесь врожденное благородство короля потерпело крах перед эстетическим чувствованием. И когда всесильная будуарная царица госпожа Монтеспан, народив девятерых ребятишек (семерых с королем), превратилась в толстую корову с ляжками, по меткому сравнению князя Висконти, как «широкая спина взрослого мужчины», король отвернулся от нее окончательно и бесповоротно. «Монарх посмотрел на ее огромные телеса, на талию, напрасно затянутую в поясе, на шею, напрасно замаскированную лентами и газом, посмотрел на всю эту „пышность“ и повернулся на пятках».

Екатерина I обладала той величайшей особенностью, что обильное деторождение не особенно накладывало свой негативный отпечаток на ее фигуру. Она своим неразвитым, необразованным умом, но с дьявольской интуицией попрала все философские каноны. Соединила в единое целое две несовместимые роли: матери и любовницы. «Чувство возвышает, а чувственность унижает»,[80] — сказал тот же А. Дюма.