У самки павиана во время такого периода опухают половые органы, а зад становится огненно-красным, и вообще всем своим видом изнемогающая самка как бы говорит человеческим языком: «О, берите меня! Как я готова! Как же я готова!»
Вот такая же вечная готовность к половому акту существовала тогда в монарших дворах, ибо век был любви и эроса. Физические наслаждения не скрывались, а поощрялись. Мудрый король Генрих IV любое государственное дело на время отложит, если ему подвертывался случай любовными утехами немедля заняться.
Весь двор Наполеона III, включая его самого, требовавшего по три, четыре женщины ежедневно, страдал сатириазом и нимфоманией. Его любовница мадам Гуйон впала в состояние половой истерии, ей везде мерещились мужские гениталии. Однажды, проезжая по лесу со своей подругой Персигни, она увидела пасущегося осла и обратила внимание на его большой орган. «Посмотри, какой это зверь сильный», — сказала она своей подруге. «Что же, — ответила та. — Мой муж имеет именно такой». — «Невозможно!» — «Да, не помещается в моем браслете».
Мы к тому, дорогой читатель, что чувственность, как и красота, — «страшная сила».
Елизавета пошла на поводу своей чувственности. А почему, собственно, она должна была ее сдерживать? Во имя чего? Во имя так называемой моральности? Нравственности? Но это еще «бабушка надвое сказала». Надо еще знать, с какой стороны к этому хрупкому предмету подойти. Если с точки зрения аскетов и стоиков, то да, Елизавета была безнравственна. А если с точки зрения эпикурейцев и братства аэров, то нет, она получала сексуальное наслаждение — высшее благо по догмам этого учения.