Покушавшие яблок сурово ею наказывались. Вот какие причуды со вкусовыми и обонятельными аппаратами у наших цариц и королев иностранных наблюдались.
До семнадцатого века цари русские ели из оловянной посуды. Ну, разве когда Иван Грозный, обожающий роскошь, прикажет вынуть золотую посуду для торжественного обеда. Петр I кушал уже из серебряной посуды, а следующие за ним царствующие особы совсем распустились: даже в обыкновенные дни из золота едали. Особенно возмутительно в этом отношении вела себя государыня матушка Екатерина Великая — вот как такое возмущение граф Комаровский в письменной форме выразил: «Что всего более удивило меня, так это плато, которое было поставлено перед императрицей.
Ну, конечно, пример для челяди заразительный, как говорится: «С кем поведешься, от того и наберешься». Подданные всегда монархам подражали. Князь Потемкин, увидя такое богатство за столом у Екатерины Великой, возымел желание перещеголять ее и ввел в употребление для своих многолюдных пиров специальные чаны из чистого серебра, вмещающие по двадцать ведер жидкости.
Кроме металлической, посуда была из фарфора и хрусталя. Сервизы — богатейшие. Теперь их только в музеях лицезреть можно, да и то в остатках «былой роскоши». Это были сервизы из саксонского фарфора с дорогими росписями. Оригинальнее всего был сервиз государыни Елизаветы Петровны с крышками, сделанными наподобие кабаньей головы, кочана капусты или окорока.
И этот натурализм, дорогой читатель, был абсолютно там без всякого двузначного намека на «капустные и кабаньи» головы придворных Елизаветы Петровны, которыми-то эпитетами она нередко любила их награждать. Это не то, что грубый реализм французского короля Людовика XVI, который отомстил своему врагу Франклину, поместив его портрет на дне своего фарфорового ночного горшка.
Уф… наелись мы досыта! Наша скучающая царица тоже! Отрыгнула, губы ширинкой, так рушники тогда назывались, вытерла, потянулась малость, глазки у нее замыкаются.
Екатерина II. Парадный портрет."
"И так сильно, без всякой меры белились, что когда однажды Потемкин спросил своего придворного генерала С.