А мой взбудораженный взор врезался в силуэт, вольготно устроившийся на кресле в тени. Только грязные здоровенные сапоги с толстой подошвой можно было хорошо разглядеть. И то лишь потому, что на них падала узкая полоска розового света, льющегося через щель между задвинутыми шторами.
— Нельзя вламываться в чужое жилище, — на асгардском языке проворчал я, вернув саблю в ножны.
— Ты сам пригласил меня, — раздался из тьмы густой, рокочущий, как северный прибой, бас.
— Но это не значит, что ты можешь пачкать своими сапогами мои ковры.
— Я могу уйти, — ехидно выдал гость.
— Оставайся, раз уж пришёл. Надо поговорить. Только я сперва шторы открою. Тебе-то хорошо, что свет, что тьма — всё едино. А мне ни шиша не видно.
Я резко раздвинул шторы, впустив в комнату утренний свет. Он упал на грубое, будто наспех вырезанное из скалы суровое мужское лицо с насмешливо искривлёнными губами и повязкой, скрывающей незрячие глаза.
Длинные грязно-серые волосы мужчины касались широких плеч, скрытых простой белой домотканой рубахой, под которой бугрились мышцы.
— Что ты хочешь мне сказать, Локки? — прогудел Хродгейр из рода бога Хеда, положив крупные руки на подлокотники.
Жёлтые ногти были обломаны, а кожа казалась грубее металла.
Хродгейр был слеп, как и его предок-бог. Но не стоило его недооценивать. Он видел мир, пусть и с помощью магии. К тому же у него слух как у лисицы, чутьё как у задницы, зубы как у бобра, а удар такой, что лошадь вышибает из копыт, как из ботинок.
— Хочу тебе помочь, — мирно проговорил я, усевшись на подоконник.
— Ха-ха-ха, — загоготал Хродгейр, разевая желтозубый рот.
— Тихо ты. Перебудишь всех, — шикнул я на него. — А мне потом отвечать, кто тут гоготал, как гусь-переросток.
— Ты за языком-то следи, — угрожающе бросил мне гость, сразу прекратив смеяться.
— А ты не гогочи, когда с тобой разговаривают.
— Да как не гоготать, когда ты, не кто-нибудь, а именно ты, семя Локи, предлагаешь мне помощь? Я же тебя знаю.
— Сделка обоюдовыгодная. Можешь мне поверить, — проговорил я и заметил скептически дёрнувшийся уголок рта Хродгейра. — Ну это уже наглость! Слово я своё держу крепче многих.
— Ага, только трактуешь его весьма вольно. Ладно, выкладывай, что там у тебя. Или сперва клятву возьмёшь, что не разболтаю кому?
— Естественно.