— Старик вскинул голову и устремил взгляд на что-то у меня за спиной. — А вот и господин Фревин спускается. Теперь можете лично с ним попрощаться.
Иногда я ненавидел своего отца почти так же сильно, как любил.
Он навлек беду и на себя самого, и на всех, кто был ему близок. И во времена Оливера, и до них батюшка держал писчебумажную лавку. Проживая и работая на Патерностер-роу, он немного занимался и печатным ремеслом. И станок, и печатню отец унаследовал от тестя, у которого служил подмастерьем.
Когда я был ребенком, даже в военное время мы ни в чем не нуждались.
— Единственный достойный мир — мир Божий, — рассуждал отец у смертного одра моей младшей сестры, умершей от приступа рвоты прежде, чем ей успел исполниться год.
А когда король вернул себе престол, изменить взгляды отцу не позволила порядочность, а скрыть их — глупость. Батюшка частенько твердил мне, что в жилах Карла Стюарта течет та же кровь, что и в жилах его родителя, а посему он дьяволово отродье, охочее до иноземных шлюх, и папист в протестантском обличье. Отец напоминал мне, что на наших глазах голову венценосной особы уже один раз отделили от тела.
Уже тогда я отдавал себе отчет, что рано или поздно эта точка зрения приведет к противостоянию между отцом и властью. Когда его наконец арестовали, он был крепким мужчиной средних лет. А пять лет спустя на волю вышел старик, слабый и телом, и разумом.
Но, увы, в тот день батюшка заблудился не только в собственных мыслях. Когда вечером я вернулся из Уайтхолла, госпожа Ральстон ждала меня на кухне:
— Старик где-то бродит.
— Он в саду?
— Да кто ж его знает?
Я с трудом сдержал гнев: эта женщина говорила о моем батюшке, будто о загулявшей собаке.
— Давно он вышел из дома, госпожа?
— Когда начинало темнеть.
Я глянул на колышки у двери:
— Без шляпы? Без плаща?
Госпожа Ральстон пожала плечами:
— Я ему не мать. Он взрослый человек.
Я повернулся к двери.
— Господин Ральстон недоволен, — сказала мне в спину госпожа Ральстон.