Клим задумался, и мне пришлось пояснить:
— А ты вообще задумывался, что будет после того, как ты погибнешь на одном из таких заплывов? Тебе-то будет хорошо, в гробу удобно, тапочки опять же белые, мягкие, не жмут. Учебой никто не досаждает. А вот твои родители? Мать только-только оправилась от болезни… Да она же от горя в могилу в тот же год, вслед за тобой, уйдет.
— Вот ты сейчас говоришь, а я вижу брата, — Клим скривился. Видимо, не впервой слышать подобное. И его это раздражало вдвойне, потому что правда.
— Да хоть тварей лабиринта видь, — брякнула в сердцах. — Но даже они до такого пустоголового не достучаться.
— А тебе-то откуда знать, что да как там, в лабиринте. Ты же не умирала! — ощетинился парень.
— Представь себе, умирала. И в лабиринте была, — я не стала уточнять, что эти два события прошли по разным сметам моей жизни.
Зато Клим впечатлился. Его хватило даже на целую минуту молчания.
— И каково это? Умереть, — наконец разродится вопросом он.
— Каково видеть оторванную руку, сжимающую твою дамскую сумочку, чувствовать запах сожжённых кишок и ощущать, что реальность накрепко перемешалась с бредом? Я бы тебе с удовольствием это показала, если бы могла.
Клим сглотнул.
— Ты сейчас думаешь, что смерть никогда тебя не заденет. Только пойми, что тех, кто так считает, она целует первыми и взасос. Знаешь, если ты сдохнешь, мне тебя будет не жаль. Мне будет жаль твоего брата и твоих родителей, которые будут убиваться. А тебя — тебя нет.
«Напарничек», не ожидавший от меня таких слов, замер, а я же, высказав все, что копилось на душе, выглянула из-за угла. Патруль уже давно ушел, и переулок был пуст.
— Можно выходить, — сообщила я.
Клим, ставший поразительно молчаливым, вышел из укрытия, и мы двинулись в сторону пирса. Он не пытался заговорить, я тоже не жаждала блистать красноречием.
Расстались тоже не прощаясь. Я слишком устала ото всего, и не придала этому особого значения. Единственным моим желанием было добраться до дома Фло. Осуществить мне его удалось лишь ближе к полуночи, когда все спали. Даже на кухне свет не горел.
Я на цыпочках прокралась в каморку, быстро разделась и легла на ставший уже родным топчан, еще не зная, какие потрясения меня ждут утром.