На мгновение мир показался Аристарху невыносимо ярким, радужно-переливчатым. Спящую Ядвигу окружала нежно-бирюзовая трепещущая аура. Лежащий на подносе тюльпан полыхал багрянцем.
Прежде чем отключиться, Аристарх еще успел поставить поднос с кофе на прикроватную тумбочку.
...Сознание возвращалось медленно, с неохотой. Во рту ощущался противный металлический привкус, голова болела невыносимо. С трудом он открыл глаза. Из серого тумана выплыло лицо Ядвиги.
– Привет, – улыбаться и одновременно бороться с тошнотой было нелегко.
"Она выглядела плохо, едва ли не хуже него самого. Бледные пергаментные щеки, синева под глазами, бескровные губы. Впервые он увидел ее настоящий возраст.
– Ядвига, – ему не понравилось, как звучит его собственный голос. – Что случилось? Я тебя напугал?
Она тоже попыталась улыбнуться, одними губами.
– Как ты себя чувствуешь? – прохладная рука легла на лоб.
– Уже намного лучше. – Аристарх попробовал сесть.
– Лежи, я вызову врача.
– Зачем? – Ему вдруг стало страшно.
– Это был не обморок, – она все еще улыбалась. Его даже немного обидела эта ее улыбка. А потом он понял, что она улыбается, чтобы не заплакать...
– А что же это было?
– У тебя случился приступ. – Улыбка поблекла, но не исчезла.
– Приступ? Какой еще приступ? Что-то вроде приступа эпилепсии?
Ядвига беспомощно пожала плечами:
– Я не знаю, милый. Лучше нам дождаться врача.
Врач приехал через полчаса. Вслед за ним примчался Поль.
Осмотр длился очень долго. Во всяком случае, так показалось Аристарху. Доктор выставил Поля за дверь. Ядвиге разрешил остаться лишь в качестве переводчика, Аристарх еще недостаточно хорошо знал французский.
Он лежал на кровати и отвечал на нескончаемые вопросы. Как-то так получилось, что врач вытянул из него все: и про головные боли, и про головокружения, и про «проваливания». Особенно его заинтересовали ауры, появившиеся перед приступом.
Через час после осмотра Аристарха госпитализировали в неврологическую клинику.
Тогда Аристарх еще не понимал, что означает неоперабельная. За время, проведенное в клинике, у него не случилось ни одного приступа, ни одного «проваливания», у него даже голова не болела. Он чувствовал себя абсолютно здоровым и жаждал поскорее вырваться на волю, добраться до мастерской.