Но я провела уже две бессонные ночи, много курила, вообще не ела и еле держалась на ногах, и только это спасло заместителя мэра от публичного позора. Следователь, правда, попросил его выйти, но слова-то уже были сказаны."
"— Извините, Станислава Юрьевна, — следователь запер дверь и вернулся к столу, но я уже ничего не могла говорить — просто беззвучно тряслась даже не в рыданиях, а в какой-то молчаливой истерике, и он, поняв, что все дальнейшие попытки спросить меня о чем-то будут бессмысленны, подписал пропуск и отпустил меня домой.
Я даже не помнила, как доехала, как попала в подъезд, зато четко помнила, как увидела в почтовом ящике конверт. Обычное письмо, каких, кажется, уже давно никто не пишет. Я вытащила его — ни обратного адреса, ни имени отправителя. Вскрыв конверт, я вынула сложенный гармошкой лист, развернула, и в глазах у меня потемнело — я узнала почерк Вершинина. После приветствия, приправленного ласковыми словечками, шла фраза: «Стасенька, помнишь, мы с тобой как-то в шутку завели тебе банковскую ячейку? Так вот.
Выронив письмо, я опустилась прямо на площадку и зарыдала в голос. Это было его последнее письмо, он отправил его по почте, прекрасно понимая, что иначе оно попадет не ко мне, а прямиком к следователю. Мой Алеша… Я ни секунды не сомневалась в том, что он не брал никакой взятки — надо было совсем не знать Вершинина, чтобы такое подумать. Но, видимо, случилось что-то, о чем я не знаю. И, судя по всему, ответы находятся как раз в той банковской ячейке, которую мы действительно завели шутки ради и даже положили туда мое колечко с рубином, которое подарила мне бабуля на окончание школы — мол, драгоценности положено хранить в банке.
Взяв себя в руки, я подобрала письмо, аккуратно сложила его в конверт и сунула в сумку, а сама, вытерев глаза, направилась не домой, а в банк.