А грыжа у меня выпадает порой-с. Один раз чуть не потерялась, – сказал он грустно.
Арей покосился на дверь приемной:
– Двое златокрылых против одной девчонки-стража… Недурно! Так недурно, что даже не верится. Я бы даже сказал, что все подстроено, если бы крылья не были настоящими. С трудом верится, что свет решил сделать нам такой подарок… Но ты все равно виноват, Тухломон. Ты показал девчонке-стражу нашу тайную резиденцию. Провел ее сюда!
– Она увязалась сама! Она меня вынудила… Может, отрубим ей голову? Чик – и нету.
– У меня встречное предложение. Лучше мы отрежем тебе язык! – предложил Мефодий. Он никак не мог справиться со своей ненавистью к Тухломону.
– Фи, какая убогая фантазия! Смеюсь и плачу от банальности! Язык отрезать! Думаешь, ты первый догадался? – хихикнул комиссионер.
– И что?
– Да ничего… Новый отрос, еще ехиднее прежнего. И вообще, не хамите мне, юноша! Я от вас бледнею! – заявил Тухломон.
Он подпрыгнул на месте, а потом вдруг заговорщицким шепотом предложил:
– Хотите, я выйду, чтобы позвать девчонку, и кинжальчиком в бок – тырк? У меня есть отличный кинжальчик – просто конфетка, а не кинжальчик.
Взглянув на искреннее в своей подлости лицо Тухломона, Мефодий испытал слепой гнев, а потом вдруг осознал, что футляр распахнут, а меч Древнира у него в руках. При этом он точно знал, что не доставал его, а просто очень ясно представил, как это делает.
Тухломон заверещал, как заяц, и кинулся прятаться за спиной у Арея. Мефодий поймал энергию его страха, машинально хотел втянуть, но сразу отбросил. Энергия комиссионера имела отвратительный, затхлый вкус, как если бы он целые столетия питался одной дохлятиной.
Укрывшись за спиной Арея, комиссионер мигом воспрянул духом и даже осмелел.
– Истерик! – пискнул он. – Думает, он меня напугал! Да мне просто связываться неохота! Подумаешь: девчонка! Да я же из лучших побуждений! Из изощреннейшего гуманизма-с!
Арей посмотрел на Мефодия. Долгим и очень тяжелым был этот взгляд. Мефодий внезапно понял, что не Тухломон истинный хозяин судьбы девчонки. А он, Арей, его шеф. И именно в эту минуту решается ее судьба. И что все слова и увещевания тут бесполезны.