Печально вздохнув, он присел и кротко поинтересовался:
– Кормить станут меня, Иван Юрьевич? Али сразу на дыбу повесите? Вообще, наверно, такое дело и впрямь лучше на голодный желудок с человеком творить. А то мало ли что…
– Перекрестись, Андрей Васильевич, – после минутного молчания попросил боярин Кошкин.
– Во имя Отца, и Сына, и святого Духа. – Зверев поднял нательный крестик, поцеловал, уронил обратно на грудь. – Холодно тут, кстати, совсем без одежды. А мою вы вчера…
– Везуч ты, княже, безмерно.
– Ну да, есть немного.
– Зело везуч. Поутру вместо заутрени государь всех нас собрал пред палатой Грановитой и сказал, что переполнилась чаша терпения его. Не желает он более обманы терпеть, не желает плач матерей обездоленных и сирот малых слушать. Что стоны православных, в рабстве томящихся, в ночи черной ему чудятся и душу гложут. Посему приказал он бояр русских исполчать немедля, приказы во все края и веси на перекладных отправить, а сбор рати у Нижнего Новгорода назначает.
– Да, Иван Юрьевич, нехорошо получается. Коли я из-за призывов к войне за свободу единоверцев наших османским шпионом означен – то кто же тогда государь русский?
– Я его про тебя опосля спросил. Что, мол, делать с князем, коего вчера за слова те же в поруб бросили? Иоанн Васильевич тебя повелел выпустить да вперед отправить, дабы глаза его тебя не видели. Будешь первым рати встречать. Лука, отдай ему одежу. Добро твое я вчера не тронул.
– И на том спасибо, боярин.
– Постой, – положил руку ему на грудь дьяк. – Андрей Васильевич, друг мой. Хоть теперь-то у тебя ума хватит в Москве более не задерживаться?
– А чего я тут забыл? Кстати, мне в первопрестольную въезжать теперь можно или все еще нет?
* * *В воздухе пахло весной. Солнце грело все ласковее, ветер больше не обжигал щеки, в густых дубравах застучал дятел.
Рать же русская еще только собиралась в огромный лагерь на берегу Волги, немного южнее Нижнего Новгорода, под прикрытием прочной крепости города Кстова.