– Дядька недовольно набычился, но поклонился.
– Скажи, Пахом… А тебе сколько лет было, когда тебя батюшка впервые в сражение вывел?
– Пятнадцать, княже.
– Ну так чего же ты этих оболтусов жалеешь? Они уже сейчас тебя тогдашнего старше!
– Скажешь тоже, Андрей Васильевич, – зачесал в затылке холоп. – В наше время парни куда как крепче были, здоровее. Ныне же молодежь чахлая пошла, квелая. Того и гляди сломается под железом.
– На меня намекаешь? – прищурился Зверев.
– Как можно, княже?! – искренне испугался Пахом.
"– Я, стало быть, не чахоточный, не квелый?
– Чур меня, Андрей Васильевич, – поспешно перекрестился дядька.
– Коли ты из меня воина сделать смог, Пахом, так и из них делай! Пусть жрут от пуза и спят по полсуток, но чтобы прочее время в доспехах бегали, пока скакать в них, как кузнечики, не научатся! Нет у меня других холопов, Пахом. Расти воинов из этих.
Зверев забрал у рыжеволосого Мишутки пучок стрел, сунул в колчан и снова повернулся к цели. Руки стремительно заработали, одну за другой переправляя стрелы в дальний пенек.
– Ну, Мишутка, чего застыл? – кивнул он рыжему холопу. – Беги. Тяжело в учении, легко в походе.
– Княже, княже! – выскочила на пустырь дворовая девка в накинутом поверх сарафана тулупе и в громадных валенках. – Батюшка, гонец у крыльца! Тебя требует!
– От кого?
– Не сказывает, – поклонилась девка. – Тебя самолично требует.
– Иду, – вздохнул Андрей, сменил колчан на плече и аккуратно спрятал лук. – Мишутка, быстрее ноги переставляй! Стрелы все едино собрать надобно. Вот бездельники! Пахом, помнишь, о чем я сказывал?
– Обижаешь, Андрей Васильевич! Все исполню в точности.
– Хорошо…
Нагоняя неуклюже ковыляющую в безразмерных валенках девку, князь обогнул дом, вышел к крыльцу. Здесь перед ступенями прохаживался узкоглазый татарин в рыжем малахае с беличьими наушами, в дорогом халате, крытом узорчатым китайским шелком.
«Татары? Откуда? – промелькнуло у Зверева в голове. – Касимовские? Тверские? Казанские? Ногайцы? Или вообще крымские?»
Однако в любом случае здесь он был хозяином, а не воином, а потому приложил руку к груди и склонил голову:
– Здрав будь, боярин.