Закончив, Нил вышел во двор помыться и простирнуть одежду; его окликнули сразу от нескольких костров, где готовили ужин:
— Иди сюда… поешь с нами…
Один узник спросил:
— Верно ли, что ты умеешь читать и писать?
— Да.
— На бенгали?
— Еще на английском, фарси и урду.
Человек подсел ближе:
— Напишешь за меня письмо?
— Кому?
— Нашему заминдару. Он хочет отнять у моей семьи землю, и я подам прошение…
В свое время расхальская контора получала дюжины подобных писем, Нил редко удосуживался прочесть их лично, но слог ходатайств был ему знаком.
— Я напишу, — сказал он. — Только достань бумагу, перо и чернила.
Вернувшись в камеру, Нил с ужасом увидел, что труды его пропали: охваченный новым приступом сокамерник катался по полу, оставляя за собой грязный след. Нил просто затолкал пачкуна в угол, на большее сил уже недостало.
Ночь прошла спокойнее, припадки ослабли, давая страдальцу роздых, и пакостил он чуть меньше — наверное, извергать было уже нечего.
Утром Бишу-джи сказал:
— Теперь надо его вымыть.
Нил взглянул на истощенного обгаженного сокамерника: даже если преодолеть отвращение и вымыть его, что толку? Ведь он опять изгваздается, а из одежды у него только порты и рубаха, пропитавшиеся дерьмом.
— Прислать кого-нибудь в помощь? — спросил Бишу-джи.
— Не надо, — ответил Нил. — Сам справлюсь.
Сейчас уже казалось, что судьбы их переплелись, что общая доля превратила позор или честь в совместное бремя, свалить которое ни на кого не удастся.
Нил провел необходимую подготовку и в обмен на услуги стряпчего разжился парой обмылков, пемзой, старыми дхоти и рубахой. Бишу-джи неожиданно легко согласился не запирать камеру, и всю первую половину дня двор был в распоряжении Нила, поскольку ссыльных к работе не привлекали. Натаскав из колодца воды, он выволок соседа из камеры. Истаявший страдалец был невесом и даже не сопротивлялся. Когда его окатили водой из ведра, он затрепыхался, точно птичка в силке, но потом затих.