На педсовете обсуждалось ЧП. Заведующий был расстроен и как-то даже испуган: оказывается, Прищепка привела в школу свою знакомую, и ее по Прищепкиной рекомендации взяли учительницей музыки.
– Зададимся вопросом: как ее фамилия? – спросил заведующий. – Так вот, фамилия у нее Гагарина.
– И что же? – вскинулась Прищепка.
– Ну и что? – не поняла Дина.
– А то, что она дворянка, чуть ли не княжна, – объяснил он. – Гагарину я, само собой, уволил, но зададимся вопросом: что скажет Отдел просвещения, если узнает, что у нас в школе учила детей бывшая дворянка? А если она еще и бывшая княжна? А, Дина Мироновна? Что это, по-вашему?"
"– Контрреволюция? – с ужасом в голосе тихо ответила Дина.
– Вот именно.
За знакомую дворянку, чуть ли не княжну, Прищепке и объявили строгий выговор.
Прищепка напала на Дину в коридоре и сунула ей очередное письмо.
– Вы случайно написали по-старому, – сказала Дина, машинально взглянув на страницу.
Прищепка не удостоила ее ответом. В сущности, она вела себя как несчастный капризный ребенок, живущий в своей, выдуманной реальности, – требовала, чтобы на уроках ученики отвечали материал, поднимали руки, подавали ей листочки, которые называла дневниками и в которые упорно ставила отметки, назначала какие-то свои тайные экзамены.
– Вы разрушаете прежние традиции... – сухо отозвалась Прищепка.
– Почему я? – удивилась Дина. – Это же не я придумала орфографическую реформу, и даже не большевики!
Дина не была членом партии, в институте ей предлагали вступить в партию, но Мирон Давидович пока не одобрил. Сказал: «Я сам человек беспартийный, никаких убеждений не имею, работаю из-за куска хлеба, чего и тебе желаю.
– Орфографическая реформа разработана лучшими дореволюционными учеными, а большевики ею просто воспользовались, – мягко, как воспитательница непослушной малышке, сказала Дина. – Но это же правильно, мы же стремимся ко всеобщей грамотности. Неграмотным людям очень трудно, невозможно запомнить так много корней с буквой «ять».