Стоять перед дверью – тоже неудобно и нелепо. Остается ходить перед корпусом и ждать. Либо садиться в машину и возвращаться."
"Дверь раскрылась. Она стояла сонная в ночной пижаме и смотрела безо всякого выражения. Без краски она казалась моложе и проще, как старшеклассница. Люля не понимала, как Месяцев оказался перед ее дверью, если он вчера уехал. Она ни о чем не спрашивала. Ждала. Месяцев стоял молча, как перед расстрелом, когда уже ничего нельзя изменить.
Секунды протекали и капали в вечность. Месяцев успел заметить рисунок на ее пижаме: какие-то пляжные мотивы, пальмы.
Люля сделала шаг в сторону, давая дорогу. Месяцев шагнул в номер. Люля закрыла за ним дверь и повернула ключ. Звук поворачиваемого затвора стал определяющим. Значит, они вместе. Они одни.
Говорить было не обязательно, поскольку слова ничего не значили. Когда лавина набирает скорость, она все сбривает на своем пути: дома, деревья, электрические столбы.
Он поднял ее на руки, а правильнее – сгреб.
– Больно, – сказала Люля.
Но ему хотелось, чтобы ей было больно. Хотелось насилия, полной и грубой власти над ее телом.
Месяцев никогда не ревновал жену. Он ей верил. К тому же Ирина (так звали жену) всегда была неярким, скромным цветком. Как клевер. А к такому буйному и благоуханному цветению, как Люля, должны были слетаться все шмели со всех континентов.
Потом они лежали и смотрели в потолок.
– Ты извращенец, – сказала Люля.
– Я девственник, – серьезно ответил Месяцев.
Они пошли под душ.
Напустили полную ванну и уселись друг против друга. Он вытащил из воды ее ступню и положил себе на лицо.
Сидели и отдыхали, наслаждаясь покоем, водной средой и присутствием друг друга.
– Я боюсь, – сказал вдруг Месяцев.
Она посмотрела с хорошим, наивным выражением:
– Чего ты боишься?
– Себя. Тебя. Это все черт знает что. Это ненормально.