Мне надоели самоцельные совокупления, за которыми ничего не стоит. Я сворачиваю свои знамена и отзываю войска.
– Подожди! – крикнул Аркадий.
– Опять подожди...
– Не лови меня на слове. Я сейчас приеду, и мы поговорим.
– Если ты будешь говорить, что твоя жена инфузория-туфелька, а у сына трудный возраст, – оставайся дома.
– Я сейчас приеду...
Раздались короткие гудки.
Марьяна посмотрела на трубку и опустила ее на рычаг."
"Постояла.
Снова набрала. Шипение, соединение, длинные гудки. Уехал. А Колька? Куда он его дел? Взял с собой? Бросил одного? А если он проснется?
Марьяна вышла из будки.
Марьяне казалось, что она в аквариуме, как рыба. Между ней и окружающей средой – стена воды, потом толща стекла. За стеклом люди, а она – рыба.
Марьяна сделала шаг. Еще один. Надо было идти.
Никто не заметил отсутствия Марьяны. Она прошла на кухню и начала мыть тарелки. Тарелки были свалены как попало, надо было освободить от объедков и рассортировать: большие к большим, средние к средним.
В кухню вошла Нина и сказала:
– Да брось ты, завтра все вымоем. – Она села на стул. – Ты заметила, ни грамма не выпил... На собственной свадьбе... Даже рюмки не поднял.
Нина ждала реакции. Марьяна молчала. Потом подняла голову и спросила:
– Когда началась война в Афганистане?
– В семьдесят шестом, кажется... Надо у Миши спросить. Он знает. А что?
Лицо Марьяны было напряженным, как у глухонемой.
В семьдесят шестом году. Сейчас девяносто второй... Шестнадцать лет у него другая. Шестнадцать лет – целая жизнь. Совершеннолетие. А она ничего не заметила. Они вместе спали. Зачинали Кольку. Значит, он спал с двумя. Там были самоцельные и качественные совокупления.
Аэроплан рухнул в помойную яму. С большой высоты. Отбило все внутренности. Очень больно. Хорошо бы кто-нибудь пристрелил. У Миши наверняка есть пистолет. Но зачем привлекать других людей? Можно все сделать самой. Выбежать на улицу и броситься под машину. Все. Несчастный случай. Никаких разбирательств. Никто не виноват. Правда, у Нины прибавится хлопот. Заказывать гроб. Грузить. Но грузчик уже есть.
На тарелке кусок ветчины. Нетронутый.