Позже я узнала, что брат режиссера застрелился не из-за любви, вернее, не только из-за любви, а по совокупности. Его должны были посадить. Он сделал свой выбор, хотя выбирать ему было практически не из чего. Пуля, пущенная своей рукой или чужой. Вот и весь выбор.
Но если бы Катрин любила его и согласилась выслушать, он не убил бы себя в этот вечер. И как знать, может быть, его миновала бы и чужая пуля...
– А если бы вы знали, что он застрелится, вы бы не торопились? Вы бы его выслушали?
– Ну конечно!
Мы смотрели друг на друга, не видя лиц, а видя тот давний день, клонящийся к вечеру.
– А что было потом? – спросила я.
– Когда?
– Ну... после щелчка.
– К дворнику пошла... И что вы думаете, он мне дал? Тачку.
– Зачем?
– Чтобы я сама везла тело.
– И вы везли?
– Ну а как же? Везла и кричала.
Время было для нее фоном, но иногда фон проступал на первый план и окрашивал цветом крови все портреты и жизненные сюжеты.
Катрин молчала. Тень прошедшего как будто притемнила лицо.
– А Икс? – спросила я.
– С ним все в порядке. После войны он женился на другой женщине.
– Актрисе?
– Нет. Специалист по воронам. В доме жило тринадцать ворон.
– Орнитолог, – догадалась я.
– Говорят, как две капли воды похожа на меня. Но не я.
– Вы с ним общались?
– Никогда. Полный разрыв.
– Но полный разрыв – это тоже отношения.
– Конечно...
Виноградская мстительно выпрямляет спину, смотрит перед собой, чуть прищурившись, будто видит счастливую пару в окружении ворон. Она не смирилась и не простила.
За окном в траве и в желтых одуванчиках сидит молодая женщина. Шьет. Рука вверх – вниз. Плавное, извечно-женственное движение руки. Это к соседу приехала любовница и демонстрирует домовитость. Вчера вечером они пили и дрались.
И всюду страсти роковые, и солнце все никак не сядет, и молодость все никак не кончится.
В институте отмечают юбилей Виноградской. К юбилею ей дали квартиру в Москве, на самом выезде из города. Случайно или не случайно ее дом в двадцати минутах от моего, если идти пешком.
Квартира – на семнадцатом этаже. Когда я выхожу на балкон, я ближе к небу, чем к земле. Кажется, что сейчас сдует ветром, и я крепко держусь за балконные перила. У меня даже косточки на руках белеют от напряжения.
В комнате есть еще одно окно, узкое и длинное. Из него далеко внизу видна земля, как из окошка самолета. Катерина называет его «окно самоубийцы».