Собаки – тоже вполне люди.
Он включился в игру и стал по-собачьи вдыхать ее тело.
– Ничем не пахнешь, – заключил он.
– Это плохо?
– Плохо. У самки должен быть запах.
– По-моему, не должен.
– Ты ничего не понимаешь.
А потом началось такое, что лучше не вспоминать. Когда Лена вспоминала этот час своей жизни – от половины второго до половины третьего, – то бледнела от волнения и останавливалась.
Королевич Елисей мог разбудить не только спящую, но и мертвую царевну.
Лена была развратна только в своем воображении.
"Она поднялась и босиком пошла в ванную. Включила душ и стояла, подняв лицо к воде.
– Иди к себе, – попросила Лена. – Я хочу остаться одна.
– Ты этого не хочешь. – Он вошел под душ, и они стояли, как под дождем.
– Как странно, – сказала Лена.
– Не бойся, – успокоил Елисей. – Так хочет Бог.
– Откуда ты знаешь?
– Если бы Бог не хотел, он не сделал бы мне эту штучку. А тебе эту. А так он специально сделал их друг для друга. Специально старался.
Напротив ванной висело запотевшее зеркало. И в нем, как в тумане, отражался Елисеев.
– Я люблю тебя... – выдохнул Елисеев.
И Лена догадалась: для нее слова любви – это таинственный шифр судьбы. А для него – часть танца. Как кастаньеты для испанца.
В три часа они оделись и пошли в буфет. В буфете по-прежнему сидели люди из киногруппы. Было впечатление, что они не уходили.
Лена подозревала, что у них с Елисеевым все написано на лице. Поэтому надела на лицо независимое выражение и встала в очередь, пропустив между ним и собой два человека. Потом взяла свои сосиски и ушла за другой столик. Он сел возле окна. Она – возле стены. Ничего общего. Чужие люди.
Елисеев включился в какой-то разговор, поводил рукой со сломанным пальцем. Поднимал рюмку. Выпивал. Иногда он замолкал, оборачивался и смотрел на нее подслеповато-беспомощно.