— Они оба за революцию головы положат. Это их революция и власть. А значит, все можно. Они — гегемоны.
— Сволочи они, — процедил Бутенин.
— Мне в степь надо, — сказал Андрей. — Хотя бы на час. Недалеко тут, под Уфой. Схожу к кургану и назад. Его с дороги видно.
— Ты что, Андрей Николаич? — теперь уже возмутился Бутенин. — От поезда отстать?
— А ты поезжай, я догоню, — пообещал Андрей. — В Уфе и догоню. Только туда и назад. Наверняка больше не увижу, а мимо едем.
— Невозможно, — отрезал Бутенин. — Запрещено.
Андрей смерил его взглядом, бросил сквозь зубы:
— Так уйду.
Бутенин перекрыл собой коридор, скомандовал, будто тюремный надзиратель:
— Гражданин Березин, пройдите в купе!
Андрей зло рассмеялся, похлопал конвоира по плечу.
— Служи, служи, служивый.
В купе он лег на полку вниз лицом. Ощупал пальцами щеку. Рана давно зажила, хотя долго гноилась и болела; шрам остался широкий, рваный, стянул кожу на скуле, иссушил и обезобразил лицо. Правый глаз на ветру теперь слезился, и слезы стекали по шраму, будто по руслу.
— Я здесь полк свой положил, — сказал Андрей.
Бутенин перестал шелестеть газетой, слушал.
— На могилу бы глянуть… Покой потерял, понимаешь ты или нет?!
— Андрей Николаич! — неожиданно взмолился Бутенин.
Он возбужденно заходил по купе, словно по камере: два шага вперед, два назад. Потом резко сел, заговорил, глядя в пол:
— Давай так загадаем. Если живы будем… Если тебя, значит, не того… Поедем назад — и хоть на неделю в твою степь! Ходи и любуйся на свой курган!.. Ну, не любуйся — переживай там… или еще что… Но только когда назад!
— А если назад не будет? — спросил Андрей.
Бутенин примолк, взвихрил рукой короткие кудрявые волосы.
— Оно, конечно, кто знает. Время суровое…
— Отпусти! Слово даю — вернусь!
Бутенин ссутулился, бросил руки между колен, вздохнул:
— Не могу. Ты уж не обессудь…
Он перевел дух, помолчал и вдруг спросил:
— Как ты думаешь, если я усы отпущу — ничего будет? Правда, они у меня рыжие растут. Прям‑таки огненные…
«Уйду! — решил Андрей.