— Спектакли играют… А я не игрок и не актер! Кому верить? Где моя сестра?
— Верить можно только в идею, — мгновенно ответил Шиловский.
Андрей зло усмехнулся, но промолчал, согнул шею, доставая грудь подбородком.
Комиссар выждал, когда успокоится дыхание Андрея и расслабятся мышцы, сковывающие руки; затем спросил осторожно:
— Что им нужно?
— Чтобы мы сложили оружие, — помедлив, сказал Андрей и поднял голову. Он хотел добавить, что Караулов предлагал выдать его, Шиловского. Однако смолчал, прикусив губу.
— Предлагали выдать комиссара? — спросил он, щуря острые глаза сквозь стекла пенсне.
— Да, — отозвался Андрей. — И дали час времени на раздумья.
— Что ж, сдавайте меня, — улыбнулся Шиловский, но тут же заторопился: — Шучу, шучу, Андрей Николаевич, не обижайтесь.
— Кстати, у вас есть часы? — вдруг спохватился Андрей. — Мои остановились…
— Есть, — не сразу проговорил комиссар и поглядел на своего коня. — Зачем они вам?
— Часы нужны, чтобы знать время, — язвительно отчеканил Андрей.
Шиловский встал, нырнул рукой под кожу потника, пошарил там, вытащил часы на цепочке, протянул Андрею.
— За железной дорогой верну, — пообещал Андрей и прочитал надпись на крышке: «Шиловскому М. С. за агитационную работу в „дикой дивизии“. Он спрятал часы в карман и добавил: — Непременно верну, не беспокойтесь.
— Да уж верните, — улыбнулся комиссар. — Наградные.
— Верну, — еще раз пообещал тот. — А сейчас поезжайте.
— Куда?
— Один хочу побыть! — закричал Андрей. — Один! Понимаете?!
Шиловский пожал плечами и неторопливо пошел прочь, уводя коня в поводу. Андрей снова лег на землю. Прикрыл глаза, прислушался. Вдруг показалось, что он остался совсем один в этой бескрайней чужой степи. Было тихо: умолкли кузнечики в траве, унялся ветер, истаял мягкий шорох ковыльных метелок… В ушах тихо позванивало, будто от банного угара, и дышалось с трудом, словно ему опять сыпали на грудь землю.
Он сел, огляделся. Конь стоял рядом и выщипывал траву, растущую у самой земли и потому хранившую больше влаги. Серые бархатистые губы лошади, чудилось Андрею, становились вдруг твердыми и жесткими, как каблук, когда с треском срывали крепкую степную траву.