Взять бы и в самом деле бомбу да бросить ее в этих счастливых и самоуверенных людей! А потом пойти на каторгу закованным в цепи, и чтобы жена-тетя провожала со слезами, каялась, что не понимала его, мужественного и отважного человека. Или на виселицу, чтобы умереть принародно и чтобы на него смотрели и как на героя, и как на убийцу — все равно ведь придет когда-нибудь конец в сырой ванной комнате…
Только бы решиться! И начнется совершенно другая, неведомая жизнь, в которой он, жалкий человек, презираемый нормальными людьми, обретет такую страшную славу, что сможет навсегда остаться в истории, как, например, Герострат.
Он снова начал читать французские романы, и теперь нашел в них много такого, что подтверждало его замыслы. Французы были великими мастаками и на любовь, и на тайные заговоры, и на революции.
Однажды днем он спустился в ювелирный магазин и поманил к себе приказчика.
— Что угодно-с?
И смотрел преданно, покорно, словно и не было памятного ночного разговора.
Пергаменщиков засмущался, будто собирался просить его о чем-либо дурном.
— Игнат Иванович… А не могли бы вы оказать мне ма-алюсенькую услугу?
— Слушаю-с!
— Познакомьте меня с революционерами… С террористами…
Приказчик на мгновение сощурил хитрые глаза, но тут же развел руками:
— Не имею чести знать их.
— Я вам заплачу! — горячо заговорил Пергаменщиков, хватаясь за карманы. — Рубль золотом? Десять рублей!
Игнат Иванович раскланялся.
— Не могу знать-с, не имею чести, слава богу…
— Тогда достаньте мне бомбу! Сто рублей дам!
— Увольте, — винился приказчик. — Не могу-с, не имею к бомбам никакого отношения.
Так ничего и не добившись, Пергаменщиков отправился по своим магазинам и лавкам выспрашивать у приказчиков о революционерах. Обошел всех жильцов доходного дома, с кем хитрил, кому лишь намекал, а кому говорил в открытую, но никто о террористах и слыхом не слыхивал. Пергаменщиков уж было отчаялся, но однажды ночью к нему на чердак пробрался незнакомый человек с черной бородкой и огромными блескучими глазами на худом лице.