Баренцев и Арефьев должны были вернуться из летних поездок лишь через две недели, и некому было сказать Тошке, как она похорошела, – отец считал ее самой красивой девочкой в мире и был уверен, что она об этом знает. Он ошибался – Тошка понятия об этом не имела и думала, что отец щадит ее чувства, не заговаривая с ней о ее внешности.
За лето она очень похудела, из ниоткуда появилась нежная тонкая шейка, а короткие крепенькие ножки хоть и не превратились в длинные и стройные, но стали точеными, с хорошим рельефом – не пропали даром Тошкины долгие велосипедные прогулки.
«Ну, девка, ты даешь! Все ушло в глаза!» – сочувственно и в то же время восхищенно говорила соседка, встречая Тошку в лифте. На улице на нее оборачивались, а продавец в мясном отделе стал очень долго взвешивать Тошке мясо, заговаривая ей зубы бессмысленной болтовней.
Две недели тянулись невыносимо долго. Тошка считала часы до возвращения друзей, сердилась сама на себя, стала часто плакать по пустякам и возмущенно обзывала себя истеричкой и плаксой.
Арефьева она увидела, возвращаясь из школы во вторник. Он сидел на ступеньках лестницы и поднялся, увидев ее издалека. Пока она подходила, странно взволнованная – хотя это ведь был он, привычный ей Макс, – он смотрел на нее без улыбки, чем смутил Тошку еще больше.
Сентябрьский теплый ветер взлохматил обоим волосы, и Макс сдул челку со лба. Тошка стояла взъерошенная, и тогда он шагнул к ней, провел рукой по ее волосам, прижал к себе, пораженный тем, какая она стала необыкновенная – и одновременно ничуть не удивленный.
Тошка отстранилась, подняла к нему счастливое лицо.
– Пятку туфлей натерла, представляешь? – призналась она.
– Я по тебе тоже скучал, – сказал Макс, широко улыбнувшись. – Пойдем отсюда, а то вон биологичка уже в окне торчит.
Они убежали в овраг и прогуляли до позднего вечера, так что отец начал волноваться, и Тошка потом клятвенно обещала, что больше никогда так не будет.