Максим лежал на заднем сиденье, прикрыв глаза, и только морщился на ухабах.
«Уму непостижимо, – подумал Борис Осипович, плавно входя в очередной поворот. – Как я мог на это согласиться? Как мы все могли на это согласиться?!»
В голове у него звучал рассерженный бас нейрохирурга: «Под вашу ответственность! И расписку мне напишете, ясно вам? Все понимаю, но хотя бы сутки должны пройти! Сутки, а не шесть часов! Ты меня слышишь, бритоголовый?»
Все было напрасно – переубедить Максима не удалось никому.
«Я должен там быть! – упрямо твердил Макс одно и то же. – А если он ее захватит в заложники?»
«И чем же тогда ты поможешь?»
«Я его знаю. Я смогу найти слова, которые его убедят. Мне нужно быть там».
Борис Осипович подписал кучу бумаг, в которых обязался не предъявлять претензий в случае, если… После слова «если» он не стал читать.
– Вы сильно так не беспокойтесь, – шепотом сказала Борису Осиповичу медсестра, отловив его возле очередного начальственного кабинета. – Понятное дело, операция, но у нас были случаи, когда пациенты своими ногами уходили сразу же, как только просыпались от наркоза. Переломы вашему мальчику загипсовали, так что больно ему не будет.
– За ним проследишь… – не удержался Борис Осипович. – Вы же видите, какой он!
– Ох, да они все такие! Ничего, обойдется, дай бог вам всем здоровья…
Вернувшись в палату, Борис Осипович застал Максима совершенно готовым к отъезду.
– Максимыч, ты напрасно это затеял, – безнадежно начал он. – Там милиция, ты совершенно не нужен! От тебя будет больше пользы, если ты отлежишься после операции.
– Пап, – сказал Макс. – Это все лирика. Поехали, пап, а?
И они поехали.
* * *Александр Сергеевич Арефьев по прозвищу Пушкин вышел из кабинета в самом отвратительном настроении. В коридоре царила странная, удивительная тишина. Он взглянул на часы: десять минут пятого. «Даже ночью так тихо не бывает, – подумал Александр Сергеевич. – Что-то здесь не так».