Каким-то неуловимым движением дед поднял винтовку. По сравнению с карабином «тозовка» хлопнула глухо, еле слышно, как-то по-игрушечному.
Боевик выронил оружие, схватился руками за лицо. Маленькая пятимиллиметровая пуля вошла ему точно в глаз.
Дед-то, видать, был охотником. Привык белок в зрачок бить, чтобы шкуру не попортить. И этому не попортил — целехонький боевик. Только мертвый.
Оставшиеся бандиты мгновенно вскинули оружие. Одного — ударом ноги в пах и другой в подбородок — обезвредил я. Второй смог по достоинству оценить меткость случайно встреченного охотника.
Все. Два выстрела. Три трупа.
— Ну, ты даешь, дед, — восхитился я, потянувшись рукой к выроненному убитым боевиком автомату.
— Не балуй! — предупредил дед.
— Ты чего? Ты ж меня только что спас! — удивился я.
— А это ничего не значит. Сегодня спас, завтра не спас. Кто ты такой, я не знаю. Может, ты и впрямь жинку порешил. Мне что ты, что они — все едины. Ты вона как лихо того парня вздул. Он и охнуть не успел. Ты вот что, паря, отойди, за ради Христа, шагов на десять.
Я повиновался. Как стреляет дедок, я видел. Изображать мишень для его очередных спортивно-прикладных упражнений мне не хотелось.
— Вот так. А теперича видишь ту березку? Вот и подойди к ней, не поленись. Ближе, еще ближе. Теперь прикоснись. Чай, не грязная.
«Что он задумал?» — недоумевал я. Если пристрелить, зачем гоняет по поляне? Если отпустить, зачем угрожает дулом винтовки? Неоднозначный дед какой-то… — дальше-то что?
— А дальше, мил человек, обхвати березу вокруг руками и ногами. Сделал? Теперича руки засунь под коленки. Не падаешь, нет? Вот и ладно.
Ай да дедок! Это ж надо, что учудил! Таким приемом японцы еще во время третьего года войны пленных рассаживали. Веревки экономили. Заставят обхватить ствол, навалятся сверху, так, чтобы человек, сползая вниз, ногой ногу заклинил, руки под ремень запустят или свяжут — и вся недолга. Век будешь сидеть, не поднимешься. Не могут ноги из такого положения без помощи рук распрямиться, не могут тело поднять.