– Неужели никто не жалуется на отвратительное обращение? – удивилась я.
Валерия Сергеевна склонила голову.
– В доме живут больные люди, которых родные под опеку государства сдали, или сироты одинокие, бесправные. Интернат государственный, а у нас только кричат о почете и уважении для тех, кто болен или стар, на самом деле считают таких людей мусором. Знаете, какая у меня пенсия? Ее только на коммуналку и другие счета хватает. Я, когда свои копейки получаю, думаю: это намек тебе, Лера, что зажилась на этом свете, пора на тот.
– Несчастный человек отправил письмо в «Крот», наверное, у него там мать живет, – пробормотала я. – Вот уж странность!
– Что странного? – не поняла старушка.
– Люди в поселке не бедные, неужели они родственника в приличное место устроить не могли?
Валерия Сергеевна поежилась.
"– Если ты обеспечен, то хороший человек, да? А бедный – мерзавец?
– Никогда так не думала, – возразила я.
– Тогда чему изумляетесь? – хмыкнула собеседница. – Среди богатых полно негодяев. Ведь как в жизни бывает? Вышла женщина второй раз замуж за деньги, а больного ребенка от первого брака в дом призрения сдала, новому супругу ничего о дауне не сообщила. Или, допустим, мать свою убогую сховала подальше от глаз зятя.
Глава 29
Тамара Федоровна Николаева жила недалеко от «Крота», я добралась до ее добротного кирпичного дома за пятнадцать минут. Железная калитка оказалась не заперта, я прошла по узкой тропинке, утопавшей в сугробах, поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Раздалось тихое пощелкивание, створка медленно отворилась, послышался звонкий молодой голос:
– Уже вернулась? Больно быстро за покупками смоталась.