Самое четкое мое воспоминание–это свисающие с кровати измятые простыни, на которых я должна была спать остаток ночи рядом с Анитой. Если я делала ей замечание, она обзывала меня «омерзительной девственницей» и говорила, чтобы я отправлялась обратно в монастырь и подохла бы там от зависти. Или же с сокрушенным видом обещала в следующий раз принимать своего поклонника на моем кухонном столе. На следующий день, на работе, она снова превращалась в Аниту–наплевать–мне–на–тебя, в элегантно одетую девушку из богатых кварталов, сдержанную, деловитую, с ясными глазами.
В конце концов я заснула, а может быть, лишь задремала, потому что через какое–то время я вдруг услышала голоса хозяев. Каравей сетовал, что приходится много пить и без конца встречаться с идиотами. Потом он тихо спросил меня через дверь: «Дани, вы спите? Все в порядке?» Я ответила:
«Да, все в порядке, мне осталось напечатать пятнадцать страниц».
Почему–то, подражая ему, я говорила шепотом, словно боялась разбудить кого–то в этом чертовом доме.
Потом я опять заснула. И, как мне показалось, в ту же минуту кто–то тихонько стукнул в дверь, это уже наступило утро – сегодняшнее утро.
Солнце освещало комнату, и я услышала голос шефа, который сказал: «Я приготовил кофе, на столе стоит чашка для вас».
Застелив постель и приняв ванну, я оделась, выпила остывший кофе, который стоял рядом с машинкой, и снова взялась за работу.
Шеф два или три раза заходил взглянуть, сколько мне осталось.
Впрочем, нервничали все – и она, и я, и Каравей. Последние две страницы я отбарабанила совсем как те машинистки, которых я не выношу: даже не пытаясь вникнуть в смысл того, что пишешь.