Он положил свою ладонь мне на плечо и, тихонько сжав его, спросил:
– У вас есть друзья, ну, кто–нибудь, кому вы можете сообщить?
– О чем сообщить?
– Не знаю. Обо всем этом.
– У меня нет никого. Единственного человека, которого бы я хотела сейчас видеть, я позвать не могу.
– Почему?
– У него жена, своя жизнь. Я уже давно поклялась себе оставить его в покое.
Он развернул лежащий на табурете пакет, вынул из него аккуратно сложенное мое белое пальто и протянул мне.
– Может, вы сами что–то напутали с субботой, – сказал он, – это бывает от усталости.
Я не хочу ничего пить. Я обнаруживаю в кармане своего пальто авиабилет «Эр–Франс», конфетно–розового слоника на шарнирах, пятьсот тридцать франков в фирменном конверте для жалованья, квитанцию из авиньонского гаража, еще какие–то бумажки, которые явно имеют отношение ко мне.
Рекламная Улыбка смотрит на меня, и, когда я поднимаю глаза, чтобы поблагодарить его и подтвердить, что все это в самом деле принадлежит мне, я читаю в его взгляде дружеское беспокойство и внимание. И в ту самую минуту, перекрывая гвалт бара, перекрывая стук моего сердца, до меня доносится – такой ужасный и такой чудесный – голос Матушки.
И Матушка сказала мне, что я не убивала Мориса Коба, что я не сумасшедшая, нет, Дани, нет, все, что я пережила, было на самом деле, это не плод моей фантазии, и я правда впервые в жизни провожу вечер в этом городе, где все вдруг словно озарилось ярким светом, где победно запели трубы. Истинный ход событий последних двух дней предстал передо мной с такой ясностью, что я даже вздрогнула.
"Рекламная Улыбка удивлен и тоже счастливо улыбается:
– О чем вы думаете? Что вас так обрадовало? А я не знаю, как ему объяснить. И тогда я неожиданно целую его в щеку и своей покалеченной рукой крепко жму ему руку. Боль пронизывает меня. Но мне не больно. Мне хорошо. Оковы спали. Или почти спали. Улыбка застывает на моем лице.